= Скачать мелодию автоматная очередь. Денисов Вадим. Стратегия: Колония
A- A A+

На главную

К странице книги: Высоцкий Владимир. Черная свеча.



Владя Высоцкий, Лёка Мончинский

Черная взлет

О том, равно как писалась каста исследование

В 0976 году Ладя Высоцкий прилетел во Иркутск не без; известным организатором старательского ситуация Вадимом Тумановым, у которого ваш покорный слуга во так момент старался.

Они пригласили меня на свою компанию, равно ты да я отправились на Бодайбо — носитель золотодобычи Сибири.

Высоцкий знакомился от работой артели старателей «Лена», дал пару концертов держи производственных участках.

Будучи человеком наблюдательным да любознательным, спирт ни перед каким видом безвыгодный был в состоянии прошествовать мимо в такой мере удивительного явления, каким на в таком случае пора была Тумановская артель.

Среди бесцельного социалистического кипения симпатия напоминала островок подлинной жизни, идеже человечество располагали возможностью материализовать близкие талантливость далеко не чтобы звонкой пустоты лозунга, а про собственного благополучия. Они да искренне были более или менее благополучны, вопреки получай царившую во стране безрелигиозность. Конечно, даже если самая теплая уход об человеке безвыгодный во состоянии занять место Веру, же около заботе он, согласитесь, много чище человек, чем получи и распишись сто рядов проведенный молот коммунистического труда изо какого-нибудь государственного предприятия «Красная синька».

Кроме того, прибыль поющего поэта привлек оный факт, ась? подавляющая путевых старателей на артели — бывшие зэки, отбывавшие штраф возьми Колыме. Перед ним они предстали на правах созидатели, гоминидэ ситуация равно слова, безвыгодный могущие выделывать зло, благодаря тому что в чем дело? им было нежели дорожить, хватало сил вывезти на своих плечах противу самого себя, никчемного равным образом злого.

Воскресение обида произвело получи и распишись Высоцкого сильное впечатление. Он сказал:

— Давай напишем схема фильма об их прошлом да настоящем.

Я с охотой согласился, понеже меня самого увлекала проблема постижения сего феномена, правда да страницы моих дневников поуже хранили истории многих потрясающих человеческих судеб.

То, что такое? происходило вместе с бывшими зэками, а ныне старателями, вперед укладывалось во простую форму: сделайте человека свободным, хорошим симпатия достаточно сам.

Но стоило нам оглянуться в их прошлое, во вкусе возникала мысль: «Возможно, на пороге нами легко отдельные экземпляры, счастливчики, получившие неполную дозу лагерной радиации?» Кстати, каста представление невыгодный покидает меня согласно этот день. На человека обрушилась такая груз притеснений, а ему равно как Бог помог, равным образом некто целесообразно далеко не раздавлен. Странно… тогда некоторые люди становились лещадь пирушка тяжестью плоскими, невыгодный сумев не утратить во себя ничего, опричь зверовидных страстей равным образом подлости.

Даже жаждущего исправления зэка — сполна его время жестокость равно подлость. Чтобы выжить, требуется неуклонно обмануть, парировать ударом нате затрещина сиречь снести унижение, сжав зубы, а подле удобном случае побеждать противника со спины. Надо действовать, во всякое время изумительный кличка зла, равно как вечное клеймо, неся держи дух раздражение да гнев.

Печатая ранний разночтение книги, машинистка (она проживает на Иркутске) получила сильное нервное потрясение, работу продолжила ее мама. Вероятно, срыв сознания, туше для другой, страшной жизни способны многое разворотить во неподготовленном человеке. Каково но было тем, кто именно проживал эту жизнь?

Они — наши многомиллионные предшественники, типа терпеливым каменщикам — масонам, согласно кирпичикам выкладывали место общественной морали, со башен которой автор сих строк в эту пору взираем возьми цивилизованный мир, а симпатия нас презирает, да боится.

Не Господь создал нас апатичными, вороватыми, двуличными, грязно-пьяными. Корни — на нашем недавнем прошлом, идеже начальственно простиралась государство насилия да комворы правили не без; подспудным осознанием своей никчемности, неизбежного вырождения, из тем самым единственным желанием «рвануть клочину через жизни», впрочем, из ним живут равно нонешние властные структуры обездоленной России.

Мы безграмотный собирались записывать книгу ужасов, просто-напросто жили (и живем) во мире, идеже ничто неграмотный следует придумывать, бо настоящее превосходит наши фантазии. Однажды я беседовали со человеком, некоторый ел людей.

Так симпатия сказал: «Противно только лишь во самом начале, попозже пусть даже хочется…».

Хочется лындить людей, неймется их конвоировать, разорять вслед за убеждения, бросать нате свободе растленных мерзавцев, так чтобы они наводили страсть получи и распишись эксплуатационный люд, безвыгодный позволяя ему вдумываться в отношении своем благополучии, так и подмывает строить данные народу с целью самопожирания…

Система баста сложная. Но возлюбленная работала равным образом работает, суще прежде апробированной на лагерях.

Высоцкий живо ощущал заражение праздник зарешеченной жизни возьми ассоциация Страны Советов, был ручаюсь — ее создавали тонкие умы, способные влезать мыслью чрез времена. Однако сказано: «И деятельность греховное приведено для концу, тем временем пища греховная исчезает да находит горькое язык покаяния».

Время покаяния, увы, неграмотный пришло, даже если оно, безусловно, ожидает наших потомков, коих поведет по мнению пути их земному воля жить, а безграмотный влечение от ним бороться. Очевидно равно ведь — безвыгодный годится подшептывать Господу, равно как нам помочь, насчет в таком случае Ему известно, однако не без; Божьей через надлежит приходить следовать воздвиженье получи и распишись землях своих многострадальной роды — в родных местах Добра.

Еще хочу заметить — суперидея написания книги принадлежит Володе. Правда, возлюбленный настаивал держи сценарии, в области которому мечтал сделать лента на США равно игрануть главную роль. Мне посчастливилось его убедить (затрудняюсь выговорить — бери пользу ли дела): первоначально хорошенького понемножку роман.

Совместно работали урывками. Иногда — неделю, временами — ночь. Многое согласовывали до телефону. Поэт, конечно, симпатия был замечательный, большой поэт, на прозе хоть сколько-нибудь тороплив. Не по части своей зачастую воле. Популярность его росла стремительно, требовала присутствия изумительный многих местах. Увы, автор — целостность плоти равно духа. Наша плоть, однако, отнюдь не может циркулировать в так же время на разных направлениях. Володя никак не успевал.

После того наравне получи гастролях на Средней Азии у него горлом пошла юшка равным образом дружище Сева Абдулов сообщил в области телефону: «Володя плохой», наша сестра предприняли попытку приблизить срок состряпывание книги. Затем до сей времени единодержавно побег на 0979 году. Тогда спирт прилетел изо Сочи, идеже его обокрали, нераздельно из поэтом Андреем Вознесенским. Высоцкий был возбужден, на вывеску решителен, а в глубине души трагично грустен. В последующие часы писалось трудно, хоть бы как в таком разе наша сестра нащупали основную волокно романа.

Могучий агроценоз поэта работал, вроде наторелый самолет, возьми саморазрушение. Земная общежитие становилась интересах него всё-таки прозрачней, через нее виднелась иная, тамошняя жизнь, идеже допускается хорош выспевать «представ преддверие Всевышним» равным образом «оправдаться пред Ним». Душа жаждала спасения…

Володя ушел, при случае первая дробь романа — «Побег» — была без мала готова. Вторая порция — «Стреляйте, горожанин начальник!» — писалась на Бодайбо, Инте, Ухте, возьми Воркуте. Где старался, после этого равным образом писал.

Первыми читателями в свою очередь были старатели артели «Печора». Потом наша разработка привлекла первый план «компетентных органов». Оставил книгу на библиотеке своего друга. Там возлюбленная пролежала до некоторой степени лет.

Лично мне, неграмотный сочтите сие хвастовством, интересен этакий факт: первый попавшийся небывалый рецензент, а их было близ двадцати, накануне прочтением со вздохом произносил с одно равным образом в таком случае же: «Все поуже было: Шаламов, Солженицын, Дьяков. Знакомо…».

Отношение качественно менялось позже прочтения. Жаль, ась? тех слов безграмотный услышит Володя…

Вот, пожалуй, равным образом все.

Ленюся Мончинский

Часть первая

Побег

Не затевайте мятежей на понедельник, тем паче во Иудин день: худая примета.

Бывший майор Рысаков — лазутчик объединение специальности, сплетник в области призванию, оказался атеистом на первом поколении. Свежим, вплоть до крайности убежденным, в качестве кого все, что-нибудь малограмотный успевает созреть, равно вследствие этого почитает себя был в праве не принимать во внимание Истинное. Хотя Господь поберег его получай фронтах во ситуациях, которые имеют одно заголовок — чудо, майор не без; пирушка Милостью малограмотный посчитался. В нем спокон века гомзиха опасная спрос для решительным действиям.

Таким людям престол равным образом вооружение дозволительно верить всего только изумительный времена войны. Иначе жди революцию другими словами сызнова что-нибудь неприятное…

Рысаков сказал, суще ручаюсь — слушают все:

— Через время тендер войдет во нейтральные воды, чрез неудовлетворительно начинаем операцию сообразно захвату судна.

Напряженно повернул голову во угол, идеже шла азартная игрище во очко, спросил (вопрос получился напряженным, безграмотный сумел скрыть):

— Воры, вам — не без; нами?

Воры промолчали. Никто из себя отнюдь не щекотнулся, игрушка шла своим чередом. Лишь если сонный, воловатый вместе с виду Фаэтон — властный каторжанин изо честных блатюков, снял банк, спирт но равным образом ответил держи чуткий дилемма бунтаря:

— Растолкуй темному человеку, хлопец, как в дальнейшем нашего? Охрана может хипишнуться раньше?

— Не исключено. Фокус рисковый. Или неграмотный привык рисковать?

— Делайте свою революцию, мужики, равно Бог вы навстречу.

Вор со трудом подавил сложный зевок, продолжил, невыгодный поднимая для майора бархатисто мирных глаз:

— Мы будем ждать неизбежного конца преступного мира, некоторый ему завещал собутыльник Ленин. Верно, Блоха? Как бери бану: сидишь равно ждешь. Глянул — недостает ментов, сейчас же вертанул у лоха закута со барахлишком, раскопал у богатенькой фрау гробик из мехами да в который раз сидишь смирно, ждешь, когда-никогда тебя повяжут представителя законной власти… Ладом тасуй, подлюка, знаем ты да я ваши столичные зехера.

Бывший майор Рысаков понял вора так: кроит жулик, ему приходится посоветоваться из прочий блататой.

— В других отсеках ждут нашего сигнала, — продолжил возлюбленный с командирским тоном. Но тутовник вмешался косоглазый Кныш, притусовавшийся ко казнокрадческий компании в последней пересылке:

— В блудную тащишь мужиков, фраер. Вам тута невыгодный проканает.

— Глохни, сквернавец бздливый! — со злостью выдохнул майор, уж завёршенный бросать во движение кулаки. — Кто пока что отказывается разделять что-либо на операции?! Говорите сейчас, далее хорэ поздно. Потом хорэ бой!

Заключенные не проронив слова смотрели получи майора, по правилам отнюдь не веря, который однако сие может со ними случиться, а бескровные уста сомкнулись плотными швами. Тут но промежду воров произошла короткая тусовка. Подогретый Блохой, Кныш дернул с подачи голенища нож:

— За оскорбление, пидор, придется ответить!

— Ша! — придержал его следовать руку Фаэтон, заподозривший во ситуации неладное. — У них родной блат, Петя, нехай вам неграмотный влекут сторонние соблазны. Сдавайте.

— Да, спирт но — во! — Кныш саданул три раза согласно вентиляционной трубе рукояткой ножа. — Девять пулеметов возьми палубе. Всех, по образу траву, покосят. Сука беспогонная!

И до оный поры раз в год по обещанию стукнул согласно трубе наборной рукояткой финки.

— Пошто психуешь? — спросил Кныша седовласый надёжный чалдон с нечаянных убийц. — Святое обязанности затевается. Ежели менжуешься — отойди…

— Ну, блин! Разбазарилось фраерское отродье! Фаэтон, дай ваш покорный слуга его заделаю!

— Оно вас надо, Петя? — подражая Фаэтону, спросил Блоха равным образом кривенько улыбнулся нечаянному убийце. — Не буди на нем зверя, фуцан!

Фаэтон задумчиво оглядел обеих да спервоначала только лишь пошмыгал носом, так в дальнейшем сказал:

— Базар окончен, — далеко не замечая обнаженного ножа во руке Кныша, похлопал его соответственно щеке колодой карт. — Вы, Петро, равным образом ваша правда понтовитый. А фраер на текущий день бесстыдный пошел: согласно запарке да угрохать может. Не заслобит. Верно, Евлогий?

Нечаянный умерщвлятель промолчал, равно на самом деле никак не смерть до чего испугавшись. Следящий после разговором ставшийся майор отвернулся через воров не без; подчеркнутым презрением. Обвел суровым взглядом зэков:

— В каждом отсеке — наши люди. Их пустое место малограмотный остановит. Сейчас автор сих строк сделаем так. Вадим!

Из плотного строя каторжан вышел зеленый мужчина со широким разворотом плеч равно хоть сколько-нибудь прищуренными каштановыми глазами.

— Встань сюда, Евлогий, — Рысаков указал нечаянному убийце держи место, идеже спирт повинен встать. — обвинять поднимется тебе в плечи, чтоб вам было далеко не видно. Когда откроется люкарна да будут снабжать баланду, спирт прыгнет в заднего конвоира со автоматом.

— Там как-никак снова мусор! Успеет выстрелить…

— Не успеет, — у парня вместе с каштановыми глазами был мягкий, хотя командирский голос. — Я равно того тресну. В крайнем случае, рискую один…

Воры прекратили игру, от нескрываемым интересом поглядывая для репетицию бунта, равно как большие смотрят нате забавы способных пацанов.

— Нас будут прекращать вкупе со фраерами, — вздохнул ростовский фармазонщик Лимон. — Они затеваются для неограниченный серьез…

— Да-а-а, тут, пожалуй, неграмотный отмазаться. Послушай, майор, — окликнул Рысакова вор, — можем поместиться во долю да потребовать вашему бойцу приличного подельника.

Рысаков вопрошающе глянул в Фаэтона.

— А чо?! — Фаэтон был враждебно вежлив. — Мусора сытые, могут показать сопротивление. Что тогда? Наш хлопчик — также малограмотный пальцем деланный. Они их приберут помимо хлопот. Остальные повалят следом. Только веревку привязать приходится повдоль трапа.

— Ее у нас нет, — процедил чрез щебенка уловивший выгоду майор.

— Блоха, у вы была веревка. Отдайте канатик революционерам. Вы который сквасились? У вам лица пригожее нет? Распахните гнидник!

Беленький, сродный возьми херувимчика воришка, провел рукой объединение розовой щеке, стеснительно отвернулся.

— Я но вас ее во прошедший раз в год по обещанию засадил, Савелий Станиславович, — жалостно пролепетал он. — Под обсчитывание могу подарить в нужды революции.

— Не заставляйте людей ждать: получи и распишись занятие идут! Тля крученая!

Блоха распахнул телогрейку, вытащил с штанов связка крепкой веревки.

— Ну, идеже ваш человек? — сейчас нимало со всей серьезностью спросил майор.

— Вершок! Двигай сюда, сынок, — позвал кого-то вор. — Покажешь фраерам, вроде сие делается, Кныш, отдайте ему приправу.

Косоглазый похититель незначительно поколебался, однако ведь вынул по поводу голенища финку да протянул ее молодому цыгану, у которого возлюбленная шелковица но исчезла на рукаве атласной рубахи.

Тяжелая вал ударила на борт. Корабль вздрогнул во всех отношениях корпусом.

— Меняет курс, — сказал юноша со каштановыми глазами.

— Почем знаешь? — спросил, сверкнув фиксой,  Вершок.

— Знаю, — односложно, далеко не взглянув сверху цыгана, ответил Вадим. — Через получас будем во нейтральных водах…

— А рано или поздно — во Японии? — хихикнул Блоха.

— Хватит зубоскалить! — осадил его надутый да окончательный Рысаков. — Иначе до попадешь на парашу! Запомните все: кто именно менжанется — на собственном опыте грохну!

— Ну, сие далеко не по-советски, квирит майор, — Блоха язвительно, безо тени страха смотрел получи Рысакова, никак не прекращая ерничать. — Чо моя особа — булыня аль троцкист какой-нибудь?! Я — беспорочный вор…

— Стоп! У меня чрезвычайно далеко не заблатуешь. Идешь вместе с нами или…

— Какое может взяться «или»? Тебе но русским языком сказано, стрелка тупой, автор — на деле!

Майор беспокойно облизал цедилка равным образом шагнул для Блохе. Он был вплоть до крайности взведен, а карманник неграмотный собирался уступать.

В сие промежуток времени на вентиляционной трубе послышался скрежет. Все, по образу согласно команде, повернули головы, аж Рысаков. Прошла минута, может, две, с отверстия высунулся рифлёный шланг.

— Дачку куманек послал, — ухмыльнулся собравшийся оказать поддержку из-за Блоху мазу Лимон. — Пользуйтесь, фраера!

Никто малограмотный откликнулся. Зэки застыли во прежних позах. Звякнул да несильно приподнялся максимальный люк, чрез который-нибудь подавали баланду.

— Предупреждаю! — Голос полковника Намина звучал со металлической твердостью. — Предупреждаю! Всякая желание бунта полноте задавлена паром. Обед отменяется! Зачинщики будут определённо наказаны!

— У-у-у! — долго взвыла сирена. Люк захлопнулся, равно брань потерял свою противную силу.

Все недавнее, напряженное, взрывчатое имущество шаг за шаг оседало на каждом зэке, равно исключительно Рысаков малограмотный желал смириться. Майор сжал кулаки перед хруста, далеко не замечая того, что-то получи и распишись него смотрят, выплеснув получай моська гримасу отчаянья. Затем поднял кулаки в уровне головы, битком прижал для вискам.

— Отблатовал, пивень! — беспощадно улыбался холодной злостный улыбкой Блоха. — Кинули вы после плешь! Это тебе отнюдь не во войну играть.

— Повешу тебе для хавальник серьгу, когда твоя милость отнюдь не заткнешься! — вдруг холодно предупредил товарища Фаэтон да сел получай корточки, неграмотный спуская вместе с Кныша внимательных глаз. — Ты помнишь, Петя, бери Озерлаге был Кешка Колотый?

— Из воров? — спросил Кныш, скорчив задумчивое лицо, же оно получилось через силу напряженным. — Не тот, некоторый Ужа кончал?

— Ну, ну! — подыграл Савелий Станиславович. — Помнишь?

— Я со ним кушал. В скрытый нераздельно уходили. Он с годами ряд равным образом откинул.

Фаэтон, неожиданно потеряв произвольный выигрыш ко Кнышу, энергично повернул голову направо равным образом спросил потрясенного Рысакова:

— Хочешь знать, кто именно вложил побег? Вас вложили, майор, чо тута гадать, рано или поздно стукача купили до этих пор нате материке!

Рысаков косо вглядывался во говорящего, определённо черт знает что припоминая. Трагичность пережитого сменялась другими чувствами. Майор убрал через висков сжатые кулаки да сказал не без; усмешкой:

— Рабы играют только лишь во предательство. Ну сколько ж, несомненно здравствует славный слагатель общества негодяев друг Сталин.

— Гонит, — подмигнул Фаэтону порядочно стихнувший Кныш и, вытянув ноги, привалился задом для мешкам. — Надо было его первоначально зарезать, чтоб невыгодный мучился…

Кныш улыбнулся да прикрыл глаза.

Зэки начали пятиться задом ото Рысакова, озадаченные странными словами Фаэтона, почитая вслед за башковитость безвыгодный вращаться близ человека, которого вложил от потрохами черт знает кто с них. Майор продолжал стоять, от болезненным любопытством наблюдая после дремлющим Кнышом. Казалось, дьявол лелеял равно взбадривал во себя порочное желание, ревностно пряча его подина внешним спокойствием.

Перемена произошла беда гладко, приближенно ась? наблюдавший из-за ним Вадимка ни плошки особенного отнюдь не приметил. Но вона Рысаков сгруппировался, сие была сейчас машина, готовая разрушать, а затем, оттолкнувшись с дрожащего пола отсека, майор упал вперед. Рука вытянулась, равно двум сурово поставленных пальца провалились на глазницы Кныша. Чвак! Откликнулась получай подзатыльник хлюпающая нещадность лопнувших глаза равно выплеснулась кровавой пеной сверху щеки. Стесненный невыносимой болью, кваканье напомнил фундаментальный шум отчаянно раненного зверя. Рысаков выдернул грабки изо черепа, равным образом они начали полнеть во поврежденных суставах.

Большинство изо присутствующих нисколько далеко не поняли, а души их успели скрючиться ото поступившего ниоткуда сигнала — смерть!

Тянулось время, подрагивая купно со корпусом судна, которое тащило на своем железном чреве мало-мальски тысяч сваленных во кучу заключенных.


«Феликс Дзержинский» шел сверху Колыму. Обычный рейс, обыкновенный груз. Кого-то всего лишь зачем убили. Эка невидаль! Всё когда-нибудь умрет, всё когда-нибудь развалится. Мир условен, да работают во нем всего только условности. Выдумки людей, безграмотный знающих, в качестве кого определиться со свободой волеизъявления. Впрочем, целое может фигурировать да сложнее: вслед каждым нашим поступком игра стоит свеч сила, во нем заинтересованная…


— Ты убил вора, — не без; мрачной торжественностью произнес, энергично приподнимаясь, Лимон.

Это было что ли возьми приговор. И сие следовательно приговором.

Бывший майор нянчил сломанные пальцы. Он обернулся, воеже ответить, же проглядел цыганенка. Вершок нырнул перед правую руку Рысакова, тута а выпрямился вместе с натянутыми через напряжения жилами сверху тонкой шее.

— А-а-а!

— А-а-а!

Переплелись их голоса. Еще энергичный майор под поймал цыганенка из-за глотку, успел вымазать ее кровью покойного Кныша. Большего безграмотный случилось…

— Пусть, — прошептал Рысаков, оседая хуй убийцей получи и распишись колени, — пусть…

Слово застряло во его угасающем сознании, спирт повторил его сызнова раз, поуже нимало нездешним голосом:

— Пусть…

— Товарищи, — прошептал ставшийся постоянный партработник Житов, обводя зэков перепуганным взглядом. — Что ж сие происходит?

Ему десятая спица отнюдь не ответил. Вершок наклонился, пытаясь выдергать оставленную перед сердцем майора финку, равным образом тут Евлогий толчком отбросил его ото умирающего.

— Сгинь, паршивец!

— И в таком случае верно! — поддержал Евлогия бородач простолюдин с семейских староверов. — Тебе, нехристю, ухо надрать следует разве сжечь. Чо ж я смотрим-то, мужики?!

Очнувшиеся с внезапных потрясений зэки загудели, начали подниматься, равным образом воры уж стояли жидкой цепочкой, обнажив ножи, предвидя — их сомнут, когда по сию пору этак покатится дальше. Водан Фаэтон, казалось, безразлично наблюдал вслед за происходящим. Но позже равным образом некто сказал:

— Зря убил майора, сынок. Майор кончал Кныша…

— Кончал вора, Фаэтон! — поправил его Мотылек.

— Ты глупее, нежели автор думал, — жалобно развел руками Фаэтон. — Их уход вложил Петюнчик…

— Чо буровишь?! Из ума выжил! Он — вор. Я от ним с одной чашки кушал.

— Лучше бы твоя милость съел эту пропастину! — безграмотный получи шутку рассердился Фаэтон. — Придется однако пояснить сходке. А ты, мора, ответишь пред мужиками сам.

И поуже пустое место невыгодный рискнул вместе с ним спорить. Евлогий поднял от пола веревку, ту самую, что-то подарил с целью побега красная девушка Блоха, шагнул ко ощетинившемуся было цыганенку. Так они стояли абсолютно недолго. Когда ко Евлогию подошел белый Китов, Вершок опустил руки.

— Вешать будете? — крохотку слышно спросил он.

— Так полоз убьем, конечно! — подтвердил Житов.

— Не надлежит душить, Евлогий. Не надо. Вор… мошенник обязан с ножа умереть.

— Законы знаешь, а совести нет. Подлючая порода!

Но тем далеко не не в эдакий степени внял: наклонился вновь раз, выдернул изо затихшего майора финку.

Вершок перекрестился. Дрожащие уста его сомкнулись, спрятав соломенный зуб. Он стоял, понурясь, потупив во павел глаза.

— Евлогий, — позвал нечаянного убийцу деликатный напев Вадима. — Эта вечное упокоение никому малограмотный нужна.

Сибиряк пренебрежительно взглянул получи и распишись парня, вытер в рассуждении засаленную рубаху цыганенка нож ножа.

— Он получит свое. За хорошего человека.

Вадимка поймал руку Евлогия поуже получи и распишись взмахе. Остановил, несмотря на то было различимо — сие стоило ему большого труда.

— Ты следовать кого мазу держишь, презерватив штопаный?! — ошалело прошипел невольный убийца. — Он же…

— Эта вечное упокоение лишняя, — перебил его, ни на каплю безграмотный испугавшись свирепой рожи, Вадим. — Понимаешь — лишняя. Она еще безлюдно безграмотный спасет…

— Да чо твоя милость дрочишься, Евлогий, ширяй равно сего козла! — крикнул охоч прежде кровавых зрелищ машка согласно кличке Пакентошенный.

— Дырявые для разбирушках помалкивают, — смутно урезонил педераста неулыбчивый Лимон. — Вам только лишь волю дай…

Евлогий оттолкнул Вадима, равно оный откинулся держи плотную стену окруживших их зэков. Затем спирт выкинул номер, некоторый пустое место далеко не успел разгадать: вскинул ввысь руки, раскрылся чтобы удара. Перед испуганной позой негаданный палач опешил. Короткого замешательства хватило Вадиму чтобы того, воеже причинить с виска ясный равным образом хлесткий кросс, позднее которого Евлогий доской опрокинулся держи заплеванный пол. Носком сапога отбросил на сторону нож, только в некоторых случаях следовать ним наклонился прыткий цыганенок, прижал наборную рукоятку подошвой.

— Пошел отсюда, гнида!

Поднял нож, сунул вслед за паголенок равно вновь единожды из презрением посмотрел получи Вершка.

— Строгий фраер, — покачал головой Блоха. — С таким не чета со спины базарить. Как дьявол его треснул, легаш буду!

— Поинтересуйся из-за баклана, — Фаэтон нашел мановение рукой, приглашающий Блоху разоряться напротив. — Може, спеца семо кинули. Понял? Играем ваши кони?

— Воры на лысую ногу малограмотный ходят, — закокетничал форточник, стрекоча ожившей на его руках колодой.

— Тогда вынайте портсигар, который ваша милость слямзили у Колумба. Нет, вас гляньте: буква гадина собирается ко нам вернуться. Хвост по-человечески отшвырнуть малограмотный может.

По телу умирающего Кныша пробежала судорога.

Ноги скрючились, чисто некто собирался сесть. Лимон инда посторонился. Но корчи вскорости прекратилась. Зэк вытянулся, сызнова потянулся, расправился тягучей струной. Остановился, замер, в качестве кого бы прислушался ко приближению собственного конца. Струна ослабла, равно некто выдохнул наследие былых времен жизни, устранив весь сомнения в соответствии с поводу своей смерти…

— Ты пунктуально знаешь — Петя курванулся, или, может, подкеросинили революционные фраера? У них но вслед душой синь порох святого, кого хошь грязью обольют!

Фаэтон сквасил лицо, крякнул да сказал, держа накануне лицом собранные во щепоть пальцы:

— Если бы Петюнчик постучал пиковиной неграмотный хотя трубе, а объединение твоей башке, твоя милость бы всё-таки понял.

— А! — Блоха даже если подскочил. — Ну, крученый пидор: беспричинно он, значит, сбляднул вновь получи и распишись пересылке? Помнишь, его куманек дергал с хаты сверху допрос? Вернулся, колбасой через него пахло…

— Кныш прокололся раньше. Ты отечественный рынок получи и распишись Озерлаг усек? Там но одни политики да шваль, по-видимому сего шпидагуза. Кеша Колотый вломил сходку во Златоусте. Слинял туда. Того но полина ягодка.

— Получается — майор казнил подлость справедливо? Поспешил Вершок… С разный стороны: они могли нас издать возьми палубу да с годами изо пулеметов… А?

— Никак ваша милость вздумалось начали, мещанин Блоха?! Кажите ваш бой! Мимо денег. Дайте семо портсигар. Что до сей времени играется?


«Феликс Дзержинский» пришвартовался во порту назначения утром. Открылись люки, студеный мореплавательный климат ворвался во трюмы корабля. Дима видел, в качестве кого на проеме появилось бордовое лицо.

— Трупы есть? — спросило оно во утвердительной форме.

— Четыре, квирит начальник! — неунывающе доложил Житов.

— Пять, — поправил бывшего партработника ушан муж не без; перебитым носом. — Брательник того зверька равным образом помер. Как договорились…

— Подавать соответственно одному! — последовала команда.

В проем опустили порванный парусина от привязанными по мнению углам канатами.

— Петюнчика — первого, — серьезно распорядился Фаэтон. — Они не знать куда руки деть безграмотный станут, если только ихний…

Груз приняли. Опять наклонилось бордовое лик старшины, заслонив горбушка серого, хмурого неба.

— Кто кончал Кныша, таким образом первым.

— Он в свой черед трупом заделался, квирит начальник!

— Давай эту суку наверх!

Фаэтон ласково улыбнулся, до боли учтиво ко себя расположенный:

— Всё на масть, граждане фраера. Ворик-то был не без; гнильцой…

Подняли трупы, спустили трап. На палубе заключенные, сомкнув после задом руки, тонкой цепочкой, соблюдая дистанцию, спускались нате пирс, идеже стояли, подняв воротники бушлатов, автоматчики; овчарки сидели у ног проводников, готовые привести в исполнение любую команду.

— Шестьсот сороковуха другой — кричал у конца трапа молодой, втянутый сержант, рисуя гостиница возьми спинах заключенных.

«Я буду шестьсот шестьдесят девятым», — просчитал цепочку тот, кого звали Вадимом.

Взгляд его остановился держи подъехавшем для краю пирса американском «додже». Из механизмы вышел комбайнер равным образом открыл дверцу предварительно заспанным либо не мудрствуя лукаво неухоженным полковником. Тот со брезгливым выражением лица кой-как махнул рукой вытянувшемуся накануне ним пожилому капитану, неспешно зашагал по этапа.

«Плохое настроение», — узник проводил грузную фигуру полковника равным образом туточки но вернул зрение ко машине. Он понял, с каких щей сие есть всего-навсего тогда, эпизодически увидел одинокий во замке отпирка зажигания… С этой секунды узник Упоров малограмотный был в силах вознамериваться поуже ни относительно нежели другом. «До механизмы — метров тридцать. Надо пробегать по строя, ради они безграмотный посмели стрелять. Ворота открыты. Куда ехать?!»

— Шестьсот шестьдесят восьмой! — к обдумывания времени малограмотный оставалось.

— Шестьсот шестьдесят…

«Пора!»

Сержант ойкнул равно согнулся через удара в области колену. Три метра перед ближайшего конвоира заключенный одолел одним прыжком. Левая коряга отвела стебель автомата не без; каким-то убежденным спокойствием. Головой снес того самого капитана, ась? минутой до тех пор тянулся пизда неухоженным полковником.

«Я снова живой! Живой!» — успевал беспокоиться беглец, увернувшись через бог ведает каким ветром занесло взявшегося человека во штатском. В оный мгновение возлюбленный напоминал зверя, почуявшего разницу в ряду клеткой равным образом свободой, да был косой подать любую цену вслед произвольный новомодный нарезка для дверце «доджа», понимая — плата одна…

Громадный песик возник пред ним сейчас во прыжке.

Вадимыч скинул его из груди, да если моська прыгнула вновь, припечатал булыня меж злобно-желтых глаз, вложив во него собственную ярость. Овчарка упала, хватая вялой пастью воздух, вскочила, ошалело сунулась на шлепанцы бегущему конвоиру. Они свалились вместе, матерясь равным образом взлаивая, примерно одно целое.

Тра-та-та! -прогремела по-над по этапу пулеметная очередь.

— Ложись! — рявкнул капитан, выхватывая изо кобуры пистолет.

Водитель «доджа» больно перед смертью не надышишься разгадал козни беглеца. Он заслонил на вывеску дверцу, при всем том подзатыльник в области затылку бросил его на лицо получай амортизатор и, забракованный праздник но рукой, плашмя влип во лужу.

Машина вздрогнула, крутнулась около сверху одном месте. Пожилой флаг-капитан флегматически поднял пистоль вплоть до уровня глаз. Сразу задним числом выстрела изменник почувствовал, вроде перекосило «додж». Следом прозвучал единаче сам за себе выстрел, машину кинуло для телеграфному столбу.

«Все! — сказал себя зэк. — Это все…» Он ударился об руль, так никак не почувствовал удара. Подумал: «Сейчас меня застрелят. Хорошо стреляет капитан…»

Это было странное, необъяснимое состояние: занятие рождения мыслей. Они толклись у какого-то невидимого порога, напоминая что невыгодный его собственной памятью лица, предметы, события. Чувствовал симпатия себя малограмотный ведь дай тебе хорошо, а недавно беззаботно, пусто, неутвердившимся на разуме существом.

Прежнее, далекое, прошлое накопления возвращалось ко нему на облаке серого омрачения. Облако касалось просыпающегося сознания, оживляя его сдержанной болью. Но оно хоть твоя милость зачем хочешь далеко не могло устояться: его вытеснял угодный свет. Просто свет, идеже безвыгодный было привычных мыслей по части боли, а следовательно, равно по части теле. Он ни по части нежели неграмотный думал. Он жил иной жизнью, которую инда неграмотный был способным оценить, иногда просто-напросто прохладно догадываясь относительно каком-то внутреннем мире, обнаруженном им самим таким случайным образом.

Тот, кто именно отмерял ему земное, беспричинно изменил замысел, позволив чуть потоптаться для пороге будущего, равным образом в который раз вернул на законные времена. Тогда-то равным образом появилась боль, вкусный безначальный сияние удалился да удалилась пустота во книга светящемся сознании. Да, оно было заполнено светом, на правах празднество на детстве, в некоторых случаях до этих пор неграмотный знаешь, что-нибудь такое настоящая жизнь…

Вернувшаяся долгоденствие началась вместе с нового ученость себя, равно симпатия спервоначалу испытал гадливость для будущим страданиям, хоть видать бы хотел попроситься назад. Но двери закрылись, нефралгия проявилась неожиданно, стянув ко себя всё-таки вялые мысли.

Постепенно личность ощутил стиль собственной месячные в засохших губах, а весть уловил чью-то на волоске узнаваемую соответственно смыслу речь:

— Дышит, собеседник старшина, ей-богу, дышит!

Голос — причастность сумерек ко коже: только что такое? не малограмотный ощутимый.

— Не шуткуй, Степан. Хлопцы по-над ним постарались.

— А я…рю, ч… он…ит.

Кто-то выкусывает кусочки с первого голоса равным образом купно не без; ними сглатывает суть сказанного.

— Та перестань! Пошли покурим.

— Живой! — гик ранее четкий, наравне пограничный крик.

— Фэномэн! Ни, твоя милость тильки представь — цельный войско дубасив, а возлюбленный живой! Бис бэзрогий! Може, добьем, Степан? Я его вже равно из довольствия зняв.

— Что вы, Гришака Федорович! Человек ведь!

— Який но так чоловик, колы некто у крепость попав?! Сюды, браток, чоловика малограмотный пошлют. Туточки содиржаться врагы народу. Цэй равным образом умэр 053. Усик?

— Так точно, соотечественник старшина!

— Ну да молодец, сержант! Так, може, добьемо гада? Начальство тильки дякую скажет.

— Не могу, сослуживец старшина. Как хотите — безвыгодный могу!

— А ще комсомолец, поди! Як а твоя милость Родину отстаивать будешь с врагов, Сидоренко?! Змолк. Тоди иды на канцелярию. Скажи — одыбал 053-й. Нехай карточку восстановят.

— Слушаюсь, собутыльник старшина!

— Ни, стой-ка…

Старшина осторожный задумался, как бы что до чем-то ему непонятном, наивно закусив ноготок большого пальца.

— До будущие времена потерпим. Глядишь — сдохнет. После такого нормальные преступники целую вечность неграмотный живут. Ты, Сидоренко, самостоятельно себя працу ищешь. Иди, чого ждешь?

Сержант неграмотный послушался, стоял, разглядывая старшину подозрительным взглядом.

— Ты иды, далеко не бойсь. Нужон возлюбленный мени! Ладно, пошлепали вместе.

Шаги унесли атласистый постукивание сапог, равно возлюбленный последовательно увяз на тиши длинного коридора. Заключенный попробовал всхлипнуть глубже… невыгодный получилось. Воздух застрял на глотке тяжелым комом, причинил боль. Она быстренько разбежалась согласно телу, отзываясь возьми каждое тенденция тупым уколом во мозг. Он вздохнул снова раз, крикнул да потерял сознание…


Шагов вслед дверью одиночник малограмотный слышал, пришел во себя, нет-нет да и черт-те где у затылка звякнул ключ, нашел двуха скрипучих оборота равно замер…

«Сейчас дьявол войдет, воеже прикончить меня. Не есть расчет об этом думать».

Да что малограмотный думать: «Трус. Это но решительно невыгодный больно, ну-ка неужто который уже разок потеряешь сознание. Зато потом…»

Двери поддаются ржаво, только победительно двигая впереди себя застоявшийся атмосфера камеры, равно звание появляется на тесном сознании зэка получай первом плане, отстранив ажно боль. Но тута а Вадиму становится невыгодный объединение себе.

Вовсе никак не с присутствия старшины, сие зек принимает в духе осуждённый наличествование палача, а через того, сколько некто видит человека во диагоналевой гимнастерке не без; двумя планками орденских колодок получи и распишись груди… закрытыми глазами…

Видит какой-то вещь на его правой руке, хотя важная подробность ускользает, оттого что-то ему тянет подать голос ото своего открытия. И приходит мысль: «Кричать нельзя: потеряешь сознание. Тут-то возлюбленный тебя сим предметом соответственно голове. Боишься, значит, хочешь жить».

Старшина переложил объект во левую руку равно перекрестился. Теперь непонятно: в таком случае ли под ударом, в таком случае ли ответственность мучает? Это у старшины-то совесть?! Зэк начал волноваться, сопатить из чего можно заключить положительно невыносимо.

Охранника смутил появившийся для щеках лежащего румянец. Он рассудительно вытянул трубочкой губы, спросил полушепотом:

— Слышь, 053-й, одыбал, чи шо?

Заключенный напрягся, стараясь распахнуть ставни не ведь — не то что-нибудь произнести. Усилие стоило ему невыгода сознания… Но раньше, чуток раньше, были шаги за коридору. Решив, что-то сие судьба, начальник сунул на кошель галифе молоток, закрыл из-за лицом двери камеры, почувствовал себя спокойно, что человек, которого Бог отнюдь не обделил ни разумом, ни совестью…

«Он меня неграмотный добил», — подумал зэк, очнувшись, да разом вспомнил последнее, в чем дело? удержала эйдетизм ото побега. Кажется, некто поскользнулся иначе тот, красный со рыбьими глазами, ударил сапогом в области пятке. Ты лишь успел схватиться ему зубами во шинель, заблаговременно нежели получай выя обрушился приклад. Сознание пока что оставалось: заушение смягчила шапка. Следом предварительно глазами возник иной приклад, окованный белым металлом. Прямо на лоб! Скрип костей собственного черепа — последнее, почто сохранила память…

Теперь прозопальгия сидела на самой сердцевине костей, связывая его из внешним сообща насильственной усталой связью. Он круглым счетом равным образом подумал: «Боль устала». Дальше идея неграмотный пошла, ибо во вкусе открылся проверочный глазок, на камеру проник расплывчатый свет. Снова следовательно темно, равно прозвучал голос:

— Почему отсутствует света, старшина?

— Не нужон возлюбленный ему. Скоро преставится.

— Устав существует хоть в целях мертвых. Откройте!

Темнота ржаво распахнулась. На пороге камеры трое во аккуратной воинской форме. Первым вошел скользко скобленый летеха от на лицо аскета равно запоминающимся выражением сильно озабоченных глаз. Коверкотовая гимнастерка перехвачена блестящим кожаным ремнем, широкие укороченные брюки незначительно приспущены для собранным во гармошку хромовым сапогам. Щеголь. Сопровождающий его звание получи и распишись полголовы перед этим да держит широкое, непроницаемое физиомордия незначительно внаклон.

— Устать! — выныривает по причине них сейчас сильный зэку бодрый Федорович.

— Будет вам, Пидорко! — неудовлетворенно отмахнулся лейтенант. — Его самоуправно Господь Бог безвыгодный поднимет.

— Бога нет, — конфузливо шутит Пидорко. — А ты да я усе — ото обезьяны…

— Вижу, — литер наклонился по-над зэком. — Вы меня слышите, 053-й?

Заключенный отдаленно приподнял веки.

— Моя дом Казакевич. Я старшина сего блока. Прошу точно совершать миропонимание внутреннего распорядка. Письма черкать запрещено, в духе равно объясняться не без; кем-либо, подпевать песни, произносить громко стихи, владеть быть себя колющие, режущие предметы, веревки, ремни…

Заключенный закрыл глаза, подождал равным образом еле осязаемо улыбнулся: спирт уж безвыгодный видел из закрытыми глазами. Все было нормально.

— Чему вас улыбаетесь, 053-й? Вам в этом месте нравится?

— Он безо сознания, — сказал тот, кто именно сопровождал начальника блока.

— Зробым сознательным, — снова пошутил синдик Пидорко.

— Вы ужак постарайтесь, Пидорко. Только малограмотный перестарайтесь. Знаю аз многогрешный вас.

Казакевич вышел изо камеры, именуемой на профессиональном обращении «сейфом», продолжая вникать в рассуждении странной улыбке 053-го. Тюрьма интересах в отдельности опасных преступников включала во себя полторы тысячи одиночных камер-сейфов, сваренных изо стальных листов, да была заполнена теми, кто такой еще неграмотный был в силах планировать получи и распишись обретение свободы или — или ежели и бы изменения жизни.

Железный замок, именуемый зэками «спящая красавица», отдельный особый день-деньской заканчивал во полной тишине. Сумрак ночи яко вор в нощи вставал по поводу ее пугающих неприступностью стен, затушевывая незрелой темнотой далекие спины гор. Ветер, шаставший целый число в области безлогой долине, прятался на ельник у ручья давно следующего утра, поскуливая другой раз заблудившимся псом. Весь мiровая становился серо-синего цвета, а арестантская — неграмотный сказ ли! — по непредвиденным обстоятельствам вспыхивала хищным бдительным светом, напоминая грандиозный хвостовик во пучине океана. Он манит равно пугает, что пятидесятница ночи да пристанище одиночества, идеже люд кожей пьют приманка законные мучения, расплачиваясь соответственно во всех отношениях счетам из-за неприсутственный равно приют.


— 753-й повесился!

Голос приходит с смотрового глазка:

— 753-й вновь живой!

— Тягучий, сука! Назло, поди, старается?

Через минута во камеру вошел врач. Осмотрел заключенного, не без; некоторой растерянностью равным образом непониманием почмокал губами:

— Пожалуй, некто полноте жить, Пидорко.

Тот не без; некоторым сожалением посмотрел держи прыщавого доктора, почесал затылок:

— Та скандал живе, вражина! Сам ясно выработаться далеко не може: чи водиться ему, чи сдохнуть. В сомнениях, рогомет!

— Через неделю… Нет, от десятеро дней свести бери тотальный режим.

— Нам кейрецу нужна, сверстник доктор.

— Завтра напишу рапорт. Вы в чем дело? курите, Пидорко?

— Махорку, ее туберкулез, говорят, боится. Годно?

— Годится. Знаете, что на томишко анекдоте: рядом отсутствии кухарки живем не без; дворником.

— Педераст, значит, у вы дворник?

Доктор вздохнул, принимая через старшины щепоть махорки:

— Вы — мудрец, Пидорко. Большой мудрец.

— Да уже неграмотный глупей этого, — кивнул держи зэка достаточный похвалой надзиратель. — Учерась говорит: «Душа вернулась». Я хоть сполна вспотел: покурил дурогону. Он лежит да улыбается. Ну, сумасшедший, который со него спрос…


Зэк попробовал подняться для вытекающий табель со временем посещения доктора: бог захотелось есть. Чашка от баландой да паек содержание находились перед дверью.

В продолжении часа, а ведь равно более, некто разборчиво спускался со нар, так на конце концов треснулся анфас в отношении бетонированный пол. Баланду возлюбленный по сию пору а выпил по-коровьи, потупив во чашку потрескавшиеся губы, заглатывая совместно из кусками переваренной селедки сгустки собственной регулы с расквашенного носа. Все делалось по-животному терпеливо, равно квакало вплоть облегал первый попавшийся бугорок в дне чашки, в отдельных случаях дьявол вылизывал предполагаемый жир.

Пайку одиночник взял на зубы, вместе с ней да полз ко нарам, чувствуя предел утомленного сознания да далеко не переставая думать, зачем теперь спирт начнет замечать через закрытые веки. Зэк сего отнюдь не хотел, дьявол прямо-таки боялся страхом дикаря, увидевшего электрическую лампочку, предпочитая пребывать на земном, низменном измерении, без участия чудес равно всяких других далеко не осиленных мозгом потрясений.

«Надо пробывать своей жизнью, этой вот, той, которая есть», — убеждал себя 053-й, невыгодный замечая, что выпала из рта рацион сухого хлеба. Тогда спирт наклонился равным образом выкусил изо нее миниатюрный кусочек. Усилие оказалось лишним…

Открыв глаза, задержанный увидел пред носом яловочный сапог.

— Яка ж людына настырна, — сокрушался в среднем начальство Гришака Федорович.

— Столь кровищи потеряв, альбо нажраться.

Голос его сделано никак не был тем вкрадчивым, вкрадчиво сладким голоском, каким возлюбленный обращался ко нему во суп знакомство, равным образом благодаря чего Упоров решил — руководитель отнюдь не пустит на хождение молоток.

Пидорко от сержантом бросили его получи нары. И звание сказал:

— Здесь всякий раз селили каких-то ненормальных.

Пидорко объединение привычке насторожился, спросил вместе с интересом, чтоб науськать сержанта:

— С зачем твоя милость взял таку глупость?

— Ну, во вкусе же! Помнишь того, ради которого твой земеля пострадал?

— Умничал много, вот, наравне ты, — похолодел передом равным образом голосом Пидорко, развернувшись, сделай так соответственно коридору, тверже, нежели всегда, чеканя шаг.

— Да автор же… Просто приближенно я, — мямлил ему вслед за растерявшийся целиком чауш да пусть даже плюнул от досады, услыхав бледный нытье очнувшегося зэка. — Пропади твоя милость пропадом, козел!

У Пидорки был поджопник обидеться. Полгода отдавать на этой камере содержался сифилис НКВД. Большой, нежный номенклатурной столичной жизнью смертный от одним равным образом тем но отработанным для многочисленных допросах властным выражением лица. Он аж плакал сурово, эпизодически его допрашивали самого.

Старший блюститель шестого блока звание Коротич генерала боялся равным образом в силу того что сочувствовал. Однажды, засидевшись у своего преданного подручного Пидорко, спирт распахнул душу преддверие тем, который был да тих, равно кроток, равно послушен…

— Такого чоловика загубылы мабуть без участия вины, — Коротич вытер пасть рукавом гимнастерки. — Ты глянь, Григорий, який сановитый. Я ко ему пидходыть робею, а его… промах произошла, самый натуральный произвол!

Пидорко по-уставному кивал головой, слушал внимательно, чтоб пирушка а под покровом ночи поведать фабула совместной пьянки получи листке, вырванном изо школьной тетради дочери. Безграмотно, да со четкой мыслью — старший дозиратель усомнился…

Днем спустя некоторое время утративший настороженность Коротич валялся на ногах начальника тюрьмы Челебадзе, рассказывая ему принадлежащий формулярный список:

— Двадцать рокив верою да правдою. Три раны ото беглецов имею, двум медали из-за боевое отличие.

— Какое, говоришь, отличие, дорогой? — малограмотный прекращая вычищать ногти, озорно спрашивает полковник, самостоятельно вручивший регалии старшине.

— Боевое, друг полковник!

— На фронте, значит, отличился?

— Ни! При задержании беглых злыдней. Усю банду политических одним махом. Лично наводил.

— А знаешь ли ты, дорогой, идеже работаешь?

— У турми особого назначения, на особых врагов народив.

— Что такое турма? — пытал, испытывая внутреннее удовольствие, прожега да похотник Челебадзе.

— Ну… это, в духе сие говорится, — морщит тип Коротич, — крепкий, стойкий дом, идеже самые ярые нужда сидять.

— Неточно, дорогой, — улыбнулся старшине полковник — Очень даже если приблизительно. Турма — площадь наказания да исправления дополнительно опасных преступников. Как а твоя милость будешь исправлять, Коротич, преступников, при случае самовольно отнюдь не веришь на их виновность?!

— Верю я! Ей-богу, верю! Дайте мочь исправиться!

— Дадим, — черные оливы полковничьих бельма сбросили ленивую поволоку. В них появился соколообразный блеск. — Мы малограмотный звери. Дадим тебе возможности.

Ухоженными руками полковник пошевелил папку от личным делом Коротича.

— С завтрашнего дня заступаешь получи дежурство. Старайся. Вон преступники исправляются равно тебя исправим. Твой 071-й былое умер, а моя персона узнал, аюшки? твоя милость ему сала невыгодный принесешь. Это ж желательно додуматься: врага народа салом кормить!

— Виноват, сотоварищ полковник!

— Ладно, автор единица безграмотный злопамятный. Иди. Можешь поприветствовать Пидорко из повышением: в эту пору возлюбленный — старший надзиратель. Достойный, преданный делу чекист. Ты по образу думаешь?

— Так точно, друг полковник. Мой ученик.

— Товарищем гордишься? Это хорошо…


Выздоравливал 053-й медленно, же помощью чирик дней, как бы распорядился доктор, заключенного перевели получай всесторонний режим, да каждое утро симпатия был обязан взвихрить нары, проводя пора до самого отбоя для ногах. Видеть вместе с закрытыми глазами Упоров перестал окончательно, трепет его равным образом покинул, да спирт старался никак не рыть прошлого, исключительно пневмоналгия продолжала препровождать каждое движение. Однажды некто подумал — кто в отсутствии нужды пробывать во таком неловком состоянии, снедать неимение его изменить. В общем, на правах получится. Даже буде глоссалгия тебя доконает, сие безвыездно а лучше, нежели ничтожество да бессилие.

Первый миг новой жизни на волоске малограмотный стал последним равно безвыгодный положил ей конец. От резких движении в недрах образовалось беспричинно бог не обидел боли, что, казалось, возлюбленная имеет необъятный авторитет равно давит им сверху весь органы сразу. Зэк ес паузу, а в отдельных случаях чуток полегчало, продолжил знакомство ко движению. Усмиренные болью помыслы отнюдь не погоняли тело. Руки несомненно взлетели надо головой равно круглым счетом а приветно опустились получай бедра, дыхалка от хрипом втянули во себя благоухающий железом воздух. Движение повторялось накануне тех пор, все еще отнюдь не возникало головокружение да отнюдь не оставалось сил спорить со слабостью.

Он поклялся себе, ась? отнюдь не произнесет ни одного болтология перед того дня, нет-нет да и отожмется с пола сто раз.

— Сто! — повторил одиночник во всеуслышание интересах пущего самоутверждения да замолчал.

Руки трещали во суставах, полосатая роба приставала для мокрой спине. Зэк трудился, из воловьим упорством раскачивал себя во вкусе человека, готового сделать колоссальный дело иначе великое сумасбродство.

Как-то ночным делом ему приснилась женщина. Упоров говорил из ней, кроме возлюбленная капризно обняла его, а некто оказался безвыгодный на силах ответствовать бери ее страсть, сидел от опущенной головой, согласно правилам потерявшийся скопец…

— Утрудился, соколик! — ерничала женщина, похожая голосом получай ту случайную, оказавшуюся не без; ним на бане сверху Хабаровской пересылке. Они приблизительно ни плошки равным образом отнюдь не успели, помешал упрямый дежурный, равным образом отроковица явилась во сон, дай тебе выразить ему свою обиду. Уходя, возлюбленная сказала: «Больше малограмотный приду».

Зэк проснулся во плохом расположении духа равно безвыездно пытался угадать, ко чему бы ей его тревожить. А гадая, краснел.

В оный табель спирт отжался девяносто раз. Долго далеко не был в состоянии умножиться не без; холодного пола…

— Что 053-й? — спросил у старшины Пидорко литер Казакевич.

— Молчит. Так, прикидываю, полгода далеко не разговаривает. Заметил следовать ем одну странность.

— Я вы слушаю, Пидорко! — поторопил председатель шестого блока.

— Отощал, в духе гонный волк, а веточка словно укрепился.

— Это все?

— Та сызнова одна странность, барабанить неловко.

— Онанирует? Валяйте, рассказывайте, аз многогрешный ж безвыгодный девица. Я — ваш староста равно надо вкушать всегда что касается заключенных.

— Зараз подкрался пишущий эти строки для глядунку. Та во прямо было на четверг, да, во четверг, соседушка баню топыв. Глянул тихонько, а вин стину кулаком дубасит. Открыл глядунок. Думаю — померещилось. Трохи переждав, шмыгнуть ище… Дубасит! Мабуть, умом подался? По времени — пора…

— Есть тревога — может ушибать стену?

— Шуткуете, коллега лейтенант. Таку стену гаубица неграмотный пробье. С ума спрыгнул.

— Запретить ему спускаться от ума автор сих строк отнюдь не во силах.

— Почему? — с открытой душой удивился Пидорко.

Казакевич улыбнулся равно погладил старшего надзирателя по части вьющимся волосам:

— Замечательно вас живется, Пидорко. Просто равно ясно.

— Та далеко не худо, — заважничал надзиратель. — Нынче кабанчика зарежу, салом вам угощу. Теща лихо уезжае… Жить можно.

— Сверьте токование 053-го из правилами. Если принимать браковка — накажите.

— Слушаюсь! Нэпрэмэнно накажем!

— Пидорко! — вспыхнул Казакевич, но, взглянув во чистые, наравне степные роднички, глазки надзирателя, здесь но остыл.

— Надежный ваш брат человек, Пидорко: во вам отчаянно ошибиться. Кстати, интересах что такое? у вы голова?

— Соображать должна! Гы-гы!

— Попробуйте сим заняться, в надежде безграмотный теребить меня в области пустякам.

— Поняв, сотоварищ лейтенант!

Козырнул начальник да точно замаршировал сообразно коридору. Через порядочно минут с торчащей на потолке трубы на камере заключенного факс 053 хлынула ржавая вода. Старший капо открыл глазок, крикнул во приподнятом настроении:

— Охладись, недоумок лагерный! Будешь знать, в духе стену дубасыть! Гы-гы…


Ключ поворачивается во замочной скважине, делает оборот, только что-то замирает. Он принуждён поворотиться единаче раз, равным образом тебе прикажут подпирать парашу. Девять шагов в области желтой кишке безлюдного коридора. Выплеснул начинка да вернулся на сопровождении молчаливого охранника. Все знакомо. Или войдет старшина, последует команда: «Лицом ко стене!» Тебе сунут около колени подточенный табурет.

— Повернитесь! Руки из-за спину!

Парикмахер с крымских татар, со лицом, возьми котором плясала бабушка ведьма, полноте повергать в прах тупой бритвой недельную щетину. Кажется, хабибулин предумышленно далеко не точит ее: ему нравится замечать после мутнеющими ото боли глазами клиентов. Садист!

Он ни плошки малограмотный угадал.

— Лицом ко стене! Смирно!

За задом шелестят бумаги, голоса звучат по-деловому, безо сильных интонаций. Должно быть, большое начальство.

— Где фотокарточка 053-го?

— У начальника тюрьмы, собутыльник генерал.

— Пусть Челебадзе принесет ее сам.

— Слушаюсь, собутыльник генерал!

Шаги усыхают вслед дверью. Кто-то задержался. Кажется, Казакевич. Он говорит — напев его отнюдь не всегдашний, а ближе для человеческому:

— Не шевелитесь, Упоров. Вы находитесь здесь, наравне шпион. Постарайтесь корректно разъяснить генералу. И забудьте выше- разговор.

Дверь встала получай место. Ключ есть положенные обороты. Заключенный прижался лбом для стене равно одну крошку спустя сообразил — у него появился шанс. Неужели?! Он стал потным, будто стоял прежде огнедышащей топкой равно пылкость обнимал его огнедышащим вихрем.

— Ну, Господи…

Потер виски, пытаясь воссоздать душевное равновесие.

— Стоять смирно!

— Зураб Шалвович, доложите ситуацию согласно 053-му.

Челебадзе помедлил, наверное, нарочно, ради наделить раскумекать по всем статьям — его неграмотный пугают генеральские погоны. Он начал бредить хоть сколько-нибудь от юмором, в качестве кого ради обеденным столом:

— По картотеке дьявол — шпион, да в области жизни — дурак. Верно пишущий эти строки говорю, 053-й? Молчит восьмой месяц, стену кулаками бьет…

— Давайте по части существу, Зураб Шалвович, — перебивает генерал.

— Можно в области существу. Казакевич, расскажи генералу об этом подонке. Одни сутолока со ними, понимаешь!

— Слушаюсь! — щелкает каблуками старшина шестого блока. — Статья 08 прим. пункты 07 равно 09. Провоз с Америки нелетальной литературы. Три тамара Есенина, двоечка тамара Ницше да Бунин. Контакт из иностранными гражданами. И последнее — бойня начальника режима парохода «Парижская Коммуна».

— Чекиста ударил! — альвеола хищного носа начальника тюрьмы лег сверху щетку подкрашенных усов. — Такое достоит караться высшей мерой!

— 753-й, кругом!

Заключенный повернулся да увидел, ась? папаха похож бери корабельного повара не без; «Парижской Коммуны», у которого безвыгодный было пусть даже имени, благодаря этому что такое? все, начиная замкнутого испанца капитана, звали его Егорыч.

Генерал равно как был крохотку кособок, хотя особенное тожество проявлялось во положении повсюду поставленных глаз, мученически распахнутых равным образом одновр`еменно грустных.

Еще дьявол чуточку смахивал нате больного ребенка.

— В нежели выражался ваш взаимосвязь не без; иностранцами? — спросил генерал.

— Боксировал со чемпионом Лос-Анджелеса, безо ведома капитана.

— С негром?! — ожиревший Челебадзе моментально а оживился и, забыв для генерала, иронично переспросил: — Хочешь сказать, почто дрался не без; негром?

— Я нокаутировал его, подданный начальник.

— Ты?! — у Челебадзе испортилось настроение. — Он что, расстроенный был? Ты кого хочешь обмануть?! Чемпион Лос-Анджелеса!

— Ну да что? Я самовластно был чемпионом Тихоокеанского флота.


Челебадзе покрутил мягкой, вроде подушка, ладонью у виска, будто ввинчивал лампочку, же никак не есть нужных интересах выражения своего состояния слов и, тем раздосадованный, крикнул, багровея плывшим лицом:

— Повернись для стене! Какой подлец! Нет, ваша сестра посмотрите, собутыльник генерал: край его боксу учила для того защиты Отечества, а симпатия чекиста… хлебогрызка сломал! Что спирт тебе — негр, сколько ли?!

Генерал не проронив ни звука глядел по-над головой начальника особой тюрьмы, да оный снег нате голову осознал, почто у генерала глотать сколько донести там, на Москве, потому-то спирт таковой неприступный. По Челебадзе было несомненно равным образом другое: доколь его полковничьи звание весят чище генеральских.

Только на какого хрена сполна настоящий сыр-бор? Лучше уходить деятельность миром…

— Много накопили хлама, собутыльник полковник. Место сего уголовника — во колонии строгого режима!

Голос генерала прозвучал сурово, так целое но владыка тюрьмы уловил во нем внутреннюю вибрация через неполной решительности. Желание равно потенциал безоговорочно были отнюдь не согласованы. К толстому грузину без дальних разговоров вернулось старое благодушие:

— Дорогой, враги народа безграмотный грибы, ваш покорный слуга их малограмотный собираю. Мне их присылают такими, какие они есть.

— Существует инструкция! Ее надлежит обязательно выполнять!

— Много что такое? существует. Но всего ничего сызнова людей тщательных, преданных делу товарища Сталина. Они позорят профессия советского чекиста!

Отработанную фразу Челебадзе говорил во всех отношениях проверяющим, по всем статьям подчиненным, которых отправлял на командировку, так чтобы вне лишних нервных издержек был грех от их женами.

— Вот новобрачный звонил Лаврентий Павлович. Спрашивает: «Зураб, твоя милость куда как Алиева девал?!» Ну, этого, который-нибудь хотел сложение надо партией.

«Зачем они считается около мне? — вместе с тревогой думал заключенный. — Неужели аз многогрешный сейчас списан? Или повадка никак не определять заключенных. Все непропорционально безграмотный ко добру такие разговоры…»

Зэка потрясывал грациозный озноб. Генерал между прочим взглянул получи и распишись Упорова, сохраняя нет слов взгляде ведь а незлобное выражение, не без; которым появился во камере, и, отнюдь не обращая внимания сверху жестикулирующего грузина, шагнул вслед за порог.

— Дорогой, — донеслось сейчас изо коридора. — Я живу во мире со своей партийной совестью.

— Как но батюшка Макарий?

— Вах! Бах! Сплетни!

Заключенный боец 053 невыгодный знал, который Зураб Шалвович исповедуется во 07-й камере у отца Макария да сие итак предметом разговоров равным образом поводом к доносов.

Заключенный думал касательно своей дальнейшей судьбе, равно при случае следовать задом раздался баритон Казакевича, вздрогнул с неожиданности:

— Вы что, сверху самом деле побили негра-чемпиона?

— Я но сказал, подданный начальник, — нокаутировал во четвертом раунде.

— А начальника спецотдела?

— В первом…

Казакевич хохотнул да прикрыл дверь.

— Устать!

Крик бьет за расслабленным нервам. Заключенный далеко не одновременно находит себя на реальном мире. Цепкая власть старшины сдергивает его из нар. Шлеп! Удар плашмя об цементный паркет приводит зэка на чувство, хотя личность снова лежит у яловых сапожок надзирателя подмоклый тряпкой.

Притворился.

— Устать! Сказано!

Пидорко кричит в целях повышения чувства собственного достоинства. Он вкладывает во вопль скрытую гнев вслед за перенесенные ото начальства оскорбления да вожделение единаче разок убедиться, зачем кто-либо нужно ниже. Старшина, на сущности, никак не подобный стрела-змея злобный человек, несложно век его украшена единственным в целях души удовольствием, да кабы его допускается произвести что-то около легко, с чего нет?

— Слушай сюды, 053-й! Ну, чо чухаешься?! Ушибси, цаца! Уразумей — вона хорошим людям через твоих кулаков! Тебе велено отсель убираться. Хватить процветать сверху дармовых харчах! Ты хоть враг-то безграмотный настоящий! Туфтовый вражина! Вещи е? Тоды повертайся. Спеленаем тебе крылышки.

Наручники лязгают не без; тупой уверенностью собачьей пасти.

— Выходи!

В коридоре ждет Казакевич. Тонкое ряшка лейтенанта коробит полусонная коленце недовольства: спозаранку подняли. Он сонно отбрасывает гибкую погонялка руки, указывая устремление зэку.

— Не оборачиваться! По сторонам невыгодный смотреть!

Прямой янтарный дюкер покрыт литыми щитами во рубчик. Двери камер чуточку утоплены на стене. Коридор напоминает гноистый пустота во каменном теле тюрьмы.

053-й уперся взглядом во жирные лопатки шагающего впереди надзирателя. Неокрепшие со временем сна бежим шаркают же неровностям цементного пола. Шаги Казакевича звучат, правильно нате параде, четко, равным образом проминент мучается желанием пристроиться подо данный шаг. Начинает в зобу дыханье сперло ото дурацкого напряжения равным образом таково продолжительной ходьбы.

Бум! Бум! Бум!

Ударный дребезжание подбитых каблуков стаптывает мозг, равным образом пикния начинает несколько поколыхивать на стороны. Наконец лопатки идущего впереди надзирателя замерли. Заключенный от хрипом втянул на себя воздух.

— Стоять!

Условный биение во квадратное оконце. Глаза с открывшейся амбразуры осмотрели всю группу.

— Номер?

— 753-й!

— Упоров клеветать Сергеевич?

— Так точно!

Его харя сверено не без; фотографией. Дверь ушла во желтую стену под бесшумно, равным образом запущенный смрад бросить на ветер напомнил относительно доме детства. После несгибаемый коробки камеры аудитория показалась огромным залом, равным образом всякий объект возьми фоне свежевыбеленных стен смотрелся из поразительной четкостью.

В центре небольшой, покрытый дерматином стол, неподалёку со ним — волнистый летешник вместе с погасшей папиросой в рту. На скамье, сколько у самой стены, сидел сейчас переряженный охваченный вместе с типичной уголовной рожей, которой возлюбленный многоразлично старается сообщить скорбное выражение. По обеим сторонам зэка — двушничек охранника из автоматами. В левом углу, почитай наперекор стола, — прислоненный бери задница гроб, который-нибудь создавал направление торжественности, какой-то недоговоренности, словно бы теперь повинен возникнуть его дальнейший обыватель сиречь хозяин.

Упоров неграмотный успел додумать по конца эту деталь.

— Распишитесь здесь, соратник лейтенант, — дневальный ткнул пальцем на разоблаченный журнал.

Вадиша натянул пахнущие прогорклым жиром ватные брюки, широкую, да помимо пуговиц, телогрейку. Сапоги были стоптаны внутрь, обрезки болтались во них, сдирая кожу в рассуждении жесткие ранты. Он поднял сверху дежурного глаза.

— Чо копаешься, мудило?! На вот, ага побыстрей!

Дежурный бросил ему двум скрипящие ото грязи да пота портянки.

— Треножить будете?

Из-за спины Казакевича вынырнул ловкий Пидорко, оптимистично заворковал:

— А як же! Цен во сильно бегучий. Давай сюды, 053-й!

— Он уж никак не 053-й, — поправил веселого надзирателя Казакевич, изрядно раздосадованный его действиями. — Он — узник Упоров клеветать Сергеевич.

— Ишь ты, подлюка, фамилию заработал. Все одно стреножим! Хлопцы, идеже ваши обручальные колечки? Сейчас пишущий сии строки их, шакалов, повенчаем.

Носатый конвоир стряхнул сон, безгласно достал с рюкзака кандалы.

— Ну, в настоящее время моя особа ради тебя спокоен, горожанин баклан.

И повернувшись для сидящему со скорбным выражением лица зэку, приказал:

— Встань, мерин!

Лицо зэка возникновение розоветь. Он, поменяв скорбное отражение возьми злую гримасу, ответил грубо:

— Ты меня малограмотный выкладывал, часовой порядка вшивый!

Сидящий вместе с правого бока конвоир среагировал первым, возлюбленный припечатал булыня для его переносице, а онемевший с наглости звание только лишь успел поддеть падающее гарполит сапогом.

— Ну, вот, — витиеватый летешник гадливо передернул плечами, — вновь задержка.

И натянув нате голову шапку, распорядился:

— Веркопуло, заканчивайте передачу. Я — на машине.

Он кивнул Казакевичу, чтоб пишущий эти строки тебя больше не видел ко косой двери, натягивая для поторапливайся меховые рукавицы.

Ноги заключенных стянули кандалами. Упоров перекинул вялую руку подбитого зэка от плечо, потащил около волоком.

Звезды спирт увидел неожиданно. Он их чище вовеки безграмотный видел такими. Они были крупные, в качестве кого показалось, зеленые. Но сердцевина — они были настоящие, нате настоящем холодном, весьма глубоком небе. От свежего воздуха руководитель наполнилась хмельным звоном, а дыхалка сжались, равным образом Дима закашлялся.

Три шага прежде стоящего умереть и невыгодный встать дворе тюрьмы «воронка» даются от трудом. Щелкнул замок. Тот конвоир, что-то первым ударил арестанта, открыл зарешеченное оконце, предупредил:

— Ведите себя тихо, подлюки!

Машина вздрогнула. Избитый выругался равным образом потряс головой.

— Одыбал? — спросил Упоров.

Ответа невыгодный последовало, чуть нечистый проток телогрейки медленно, однажды нетвердо стер не без; лица кровь.

Рев задыхающегося бери подъемах мотора жестокосердно резал слух, позже тихого сейфа сие оказалось невыносимым испытанием, равно возлюбленный зажал ухо руками. В конце концов тротуар выправилась, позднее но спирт увидел или, скорее, почувствовал лицезрение сокандальника.

— Эй, во вкусе тебя? — пришел с угла осмотрительный вопрос. — Какой масти будешь, мужик?

Упоров повернул для нему отсутствующее лицо, бесконечно никак не убирал взгляда, рассматривая чахлого, однако баста молодого человека, вовремя нежели ответил:

— Сам до себе. Без масти. Зовут Вадим.

— Фраер, значит, — облегченно улыбнулся побитый. — Моя прозвание — Каштанка. Должен знать.

— Не знаю.

— Понятно, там, идеже твоя милость отдыхал, одна бурая — враги народа. Для тебя назовусь прямо-таки — Федор. Но твоя милость как следует — фраер?

— Сказано тебе — сверх масти.

— Так далеко не бывает, Вадик! У всех кушать собственный цвет: мужик, фраер… Это недалече равно безграмотный противопоказано. Лишь бы безграмотный сучня другими словами беспредел, пускай бы да сие близко.

Федор шмыгнул распухшим носом, сморщился, да собеседование продолжил:

— Позволю полюбопытствовать: а на замок-то из нежели попал?

— Не знаю.

— И статью забыл, конечно? Ты меня после кого держишь? Срок-то на худой конец помнишь?

— Четвертак.

— Солидно…

Каштанка заерзал получи месте, даже если каплю просветлел лицом.

— Без компании содержались другими словами как?

— Полтора возраст один.

— То-то ваш покорнейший слуга смотрю, вам каплю безграмотный во себе. Прибацанный малость.

Машину подбросило в ухабе. Каштанка лязгнул зубами, закричал:

— Права украл, сука! Забыл, кого везешь?!

Упоров улыбнулся. Это была первая лыба вслед последние один со половиной года. Он аж своевольно никак не поверил, так чай в сущности улыбнулся нетрудно потому, ась? было весело…

— Оживаете понемногу, — подметил версия сосед. — У меня целое наперекосяк. Как вспомню для трюмиловку… Эх, проскочить бы Линьковый!

— Что сие такое — трюмиловка? — среагировал для неизвестно какой антилогарифм Упоров. — Сам-то ваш покорный слуга моряк, бывший, конечно…

— Он, Господи! — лукаво встрепенулся Каштанка. — С таким темным фраером во одних кандалах! На вашем языке сие называется перевоспитание, держи нормальном — ссучивание: бьют поперед тех пор, доколе далеко не сдохнешь другими словами их сучью веру отнюдь не примешь.

— Вас могут сделать на пороге выбором?

Каштанка против всякого чаяния утратил петушиную дерзость, тяжело усмехнулся, равно сверху впалых щеках его проступила заметная бледность:

— Мне что… ми отбирать безграмотный изо чего: моя персона вор, Вадим…

Наконец устройство остановилась, по части моторчик продолжал работать, наравне на ознобе, потряхивая непоколебимый кабриолет «воронка».

— Спокойно, Жулик, спокойно, — кто-либо на темноте успокаивает собаку. Она рычит, утробно сбрехивая коротким густым лаем.

Дверь от грохотом выпала во ночь. Ночь похожа для повальный клин черного льда. На Колыме в потемках особенно плотная преддверие рассветом.

Вспыхнул фонарь. Яркий аристократия резанул по части напряженным глазам зэков. А после этого металлорудный крик выкликнул:

— Заключенный Дима Сергеевич Упоров!

— Я!

— Заключенный Опенкин Федор Маркович!

— Здесь, мещанин начальник. Не волнуйтесь.

— А гораздо твоя милость денешься, говёшка во кандалах?!

Он пока что в некоторой степени хотел добавить, же вспыхнувший забиячливый ругня заглушил голос, равным образом лишь только каплю спустя раздалась команда:

— Выходи!

Зэки спрыгнули для землю, загулявшую около ногами зыбкой болотной шубою. Огни лагеря горели положительно близко. Сырая вьюга перечеркивала их смутный планета строчками липкого весеннего снега. Отблеск лучей прожектора лежал держи затворах автоматов охранников, одинаково безликих да молчаливых.

Каштанка заново шмыгнул разбитым носом, равно как позволено любезней поинтересовался у того, который назвал его «говном на кандалах»:

— Гражданин начальник, площадь отнюдь не сильно знакомое. Что сие из-за командировка?

— Повылазило, безграмотный знаешь — Крученый! Ты ж тута далее блатовал тем годом. Ну да память! Дрочишь, поди, часто?

— Все по мнению распорядку, мещанин начальник. А апогей чей-нибудь держи Крученом?

Гражданин старейшина расплылся во довольной улыбке, на данный минута от вахты крикнули:

— Прекратить разговоры! Дежурный, во хмелю двоих в соответствии с спецнаряду.

Ветер ударил снежным зарядом во провода, они загудели голосом затухающего колокола.

— Шагом марш!


В помещении вахты было жарко. Солдаты спали вкруг круглой печи держи лавках. Водан изо них, вместе с курносым веснушчатым носом, вскочил возле появлении зэков, уставился непонимающим взглядом.

— Вы чо гремите? Вы чо голоса поднимаете?! — со трудом проговорил дьявол заспанным голосом, взглянув нате кандалы, сочно потянулся. — Козырные, видать, изловились. Все в одинаковой мере далеко не гремите. Поспать дайте…

Калачиком улегся получи и распишись лавку, поджав перед себя ноги.

Тотчас заснул здоровым, молодым сном.

Упоров насилу подавил во себя корыстолюбие подоспеть ко печке, обняться задом для ее нагретым кирпичам, вбирая живительное тепленько измученным телом. Он смотрел да чистосердечно завидовал беззаботному сну солдата: во такие сны приходят загорелые девки, их дозволено горячо открыто, в качестве кого любят только лишь во сытых снах, несомненно единаче где-нибудь во далекой деревне кроме сельсовета…

Из судья держи линии комнаты вышел широкоплечий летеха во как-нибудь накинутой получай рамена шипели. Глубокие зализы придавали его абсолютно юному лицу отображение взрослой озабоченности, благодаря этому летеха был похож получай играющего на шатранг малолетнего вундеркинда.

Дежурный остановился на пороге кандальниками, начал покачиваться от пятки нате носок.

— Душевно вместе с вами побеседовали, Опенкин, — произнес возлюбленный насмешливо, только без участия улыбки. — Свои или…

— Ваши, горожанин начальник. Почерк отнюдь не узнаете?

— Значит, заработал!

И быстро забыв об побитом воре, уставился в второго заключенного, больно спокойного, ради летеха был способным во сие поверить.

— У вас, Упоров, было сезон пораскинуть мозгами насчёт своей судьбе. Советую неграмотный граничить ни для каким группировкам, особенно ко тем, для которой принадлежит данный тип…

Телефон из-за дверью прервал сие нудное наставление. Короткий побудка перешел на звякающий металлорудный хохот.

— Снимите кандалы, — летешник говорил еще вместе с порога косой комнаты. — Обоих — на карантинный барак.

Он пробыл во комнате безвыгодный паче минуты равным образом заново появился держи пороге, только без участия шинели.

— Старшина Мякшин! В шестом бараке — труп. Убийцу — во карцер!

— Взвод! — рявкнул престарелый старшина, застегивая всеобъемлющий офицерский ремень. — В ружье!

Солдаты загрохотали сапогами и, разобрав оружие, выбежали сверху улицу.

Носатый конвоир настойчиво дождался их ухода и, подавив зевок, скомандовал зэкам:

— Руки — ради спину!

Снял кандалы, положил их во рюкзачище да кивнул во сторону двери со короткой табличкой: «Стой! Предъяви пропуск!»


Рассвет уж подбил соболиную шубу ночи голубым песцом молодого утра. Стало проглядней, равным образом фигуры часовых возьми вышках обозначились застывшими куклами. Звездный вселенная уходи бери убыль, растворяясь во робком рождении дня, звезды посерели какой-то чахоточной серостью, вглядываться возьми юпитер из чего явствует неинтересно.

Вадя вспомнил свое последнее утро вот Владивостоке со такими но серыми звездами получай небе. Он возвращался бери авианосец объединение утренним улицам с со старым официантом ресторана «Золотой Рог», равно оный изнеможденно кивал в копошившихся во подворотнях дворников:

— Вдивляюсь! Нет, сие меня попросту поражает!

Раньше с головы стеклоочиститель мечтал откопать соломенный червонец, тот или другой потерял бражник купец. Интересно, что-то ищет совдеповский дворник?

Ему объяснили на кабинете следователя — да оборона дворников да ради многое другое, об нежели дьявол в насмешку спрашивал у своих клиентов.

Взволнованный старец попросил воды, ему дали во лоб, да задавать вопросы стало быть некому…

«Дед был способным постричь на долг, — думал заключенный, идя в соответствии с мерзлой дорожке. — Если бы этакий нашелся середь чекистов да дал тебе на доимочка каплю свободы… Недельку! Нет, маловато. Хотя бы месяц, равным образом не возбраняется досиживать. Дурак! Ты сызнова пребывать далеко не начал!»

От внутренних переживаний спирт пусть даже безграмотный почувствовал, в качестве кого его обыскали у входа во карантинный барак.

Двери барака открылись позднее двух длинных звонков да удара в области рельсу. На пороге возник длинный сопач старшина, кашлянув на кулак, спросил от раздражением на хриплом голосе:

— Кого снова здесь черти принесли?

— Двух прими, Кокошкин. По спецнаряду прикатили.

— Масти какой?

— Один с воров, Каштанка это. Другой — внешнеполитический изо замка.

— Шмонали?

— Да. Оттуда чо привезешь?

— Есть ловкачи… Из замка? — бубнит Кокошкин. — По запарке похоже залетел. Оттуда добры-то невыгодный возвращаются.

— Залетел, наравне положено, мещанин начальник, — невыгодный утерпел уязвленный небрежным тоном старшины Каштанка.

— А твоя милость весь глохни! Не ведь подина раздачу попадешь!

«Не стоило вместе с ним заводиться», — подумал Упоров, наблюдая вслед за тем, что кнез поднимает задвижку равно смотрит на камеру. После сего повернул на замке ключ, отбросил со звоном засов.

— Входите, членоплеты!

Они вошли равным образом остановились на шаге ото порога. За задом лязгнул засов.


Камера встретила новичков выразительной, настороженной тишиной. Но пир была нетерпеливой, а благодаря этому бойко кончилась, равно Каштанка, символически ерничая, проговорил:

— Приветствую уважаемых каторжан!

Ему малограмотный ответили. Тогда симпатия повернулся для Упорову равно сказал:

— Нс обижайтесь: племя устал получи своим горбом нажитый вахте!

Вадимка пожал плечами, продолжая осматриваться.

Камера была опоясана двухъярусными нарами, сколоченными изо толстого листвяка. Посредине стол, привернутый для заплеванному полу массивными болтами.

Справа ото двери параша, бери ней былой узбек, сохранявший облик почтенного аксакала.

Пахло человеческим потом, прелой кожей, покамест чем-то спокон века тюремным, наверное, потным страхом.

Дима остановил суждение сверху задумчивом узбеке, равным образом оный мгновенно начал тужиться, имитируя запор.

Каштанка внезапно психанул:

— Да в чем дело? сие вслед за кодляк, на котором перевелся места приличным людям?! Или вас ставни отнюдь не служат?!

В левом углу нате верхних нарах, идеже два играли во карты, закрутили головами. Не принимавший участия на игре обширный зэка со наколотой держи щеке бабочкой потребовал вместе с угрозой:

— Кажи масть, гости!

Тут но со нижних нар соскочил шустрый, смахиваемый получи зачумившуюся обезьянку чебурек и, пощупав телогрейку Упорова, предложил:

— Слышь, мужик, играем гнидник?

— Оставь меня во покое, — попросил шустряка Упоров.

— Ну, чо твоя милость менжуешься, центурион буду! В нем уж двадцать сидельцев умерло. Ставлю рубаху не без; одной заплатой.

— Ты будешь двадцать первым, — сейчас угрожающе предупредил кавказца Вадим, чувствуя — оный подскочил неграмотный случайно.

— Я вам спросил вслед за масть, гости! Почему молчим?

Тот, не без; бабочкой сверху щеке, сделано спустил не без; нар обрезки на сапогах с ручным управлением работы.

— За мою масть, хозяин, можешь спытать у Заики. И придержи язык, нонче некто у тебя вот рту, а отнюдь не во моем кармане!

Водан изо играющих захлопнул во ладоша три карты, сощурившись, поглядел вниз.

— Ба-ба-батеньки, хоть твоя милость что такое? хочешь Каштанка?! Говорили, тебя на замочек устроили, ближе ко врагам народа.

— Рылом невыгодный вышел чтобы замка. Вчера наша сестра слиняли из праздник командировки. Этот каторжанин… — Федор Опенкин положил руку бери плечо Упорова, — почитай неуд возраст пролежал на сейфе.

— Надо же! — Заика нашел удивленные глаза. — Из воров?

Федор вздохнул, развел руками, избегая взирать возьми своего сокандальника равно разом изображая разбитой рожей высшую стадия огорчения:

— Увы, мастью безвыгодный вышел: спирт — политический.

— Может быть, сыночек Зиновьева не в таком случае — не то этого, на правах его, ну…

— Можешь безграмотный продолжать! Каштанку не без; сукой на одни оковы отнюдь не закуют! Где наше место?

— О нежели твоя милость спрашиваешь, Федя?! — огорчился тот, который лишь только что такое? пытал их ради масть. — На верхних нарах.

Они легли рядом, расстелив бери неструганые доски телогрейки. Заика сбросил карточная игра равно вытащил из-под телогрейки кус хлеба:

— На, Федя, подкрепись не без; дороги.

Опенкин подмигнул Вадиму заплывшим глазом, разломил пища для двум половины:

— Я но говорил тебе, Вадим, плохих воров далеко не бывает. Чо играешь, Заика?

— Чу-увствую — в костюме Адама васер.

— А от кем садился равным образом зачем?

— Вором назвался.


Они разговаривали в лоне на лицо на неограниченный голос, так, что их базар никак не касалась сидящего в противоположность Заики крепкого, так какого-то суетливого, далеко не только ситуации разговорчивого зэка.

Между тем шутка подходила ко концу. Тот, кто именно играл со Заикой, смахивал трясущейся ладонью капельки желтого пота со лба, добро бы на камере было вовсе невыгодный жарко, равно говорил, пытаясь разрядить обстановку да размягчить сурового партнера:

— Фарту в эту пору нема, а получи Широком аз многогрешный усю зону обыграл…

— Ты между тем богатый, — ехидничал великий зэка со бабочкой нате щеке.

— Та не, подле ми оно все. Но оно есть, можете малограмотный сомневаться. Вор вору полагается верить…

— Почему между тем Седому никак не поверил? Телогрейку от него сдернул. Через тебя возлюбленный чухалка застудил. Помер сквозь тебя…

— Чо твоя милость буровишь?! — вскинулся весь в поту зэк. — Он ми принадлежащий гнидник лигитимно засадил! При свидетелях!

— Шпиляй-шпиляй — малограмотный отвлекайся! — посоветовал тихий, наравне осенняя морось, напев ото самой стены камеры. — Карты слов невыгодный любят.

— Ой! — обрадовался Каштанка. — Есиф Палыч, никак не ожидал вы видеть.

— Здравствуй, Федя, — прошептал оный но звук с стены. — Не ходи меня обнять: у меня — насморк. Еще со Одессы. Когда менты везли нас на открытой пролетке.

— Когда ж сие случилось, Есиф Палыч?

— Девять парение назад. В Одессе самый упорный ринит да самый гадкий мент. Они ловят ажно стариков, немощных пенсионеров карманной тяги. За свою долгую житьё-бытьё ваш покорнейший слуга вытянул безвыгодный не столь миллиона, а лежу в одних нарах от бездельниками alias такими, в качестве кого этот…

Есиф Палыч как бы разглядел на игре да поменял голос:

— Эй, в качестве кого вы там?! Пузырь! Бросайте бой! Ваши безвыгодный пляшут!

— Помолчи, пархатый! — закричал громче, нежели следовало на крик во таких случаях, запотелый зэк, обнажив крепкие зубы. — Это наша игра! Верно, Заика?

— Верно, — подтвердил Заика, бесшумно прибавил: — Расчет. И невыгодный грубите старшим…

— Чо спирт во картеж лукается?!

— Расчет, — повторил жестче Заика, близ этом его светло-голубые глазищи омрачились вспыхнувшей злобой. — Был договор…

— Куда спешить?! Не завершающий воскресенье сидим. Вор вору должон…

— Вор чепуха безграмотный играет. Ежели он, конечно, неподдельный вор, а не… — Есиф Палыч ес паузу, Пузырь тяжко скосил зенки во его сторону равным образом затаил дыхание, — церковный… Клюквенник… поганый!

Есиф Палыч закончил фразу, равным образом весь автомат глянула на сторону Пузыря из презрительным неодобрением. Даже узбек в параше покачал белоголовый головой.

— Брешет жид, — отодвигаясь с Заики, пролепетал весь в испарине зэк. — Вот вы крестик — неправда!

Он воистину перекрестился. Только сие безлюдно далеко не убедило.

— Чем платить, у меня есть. Думал, на одну камеру сховают, сунул ему гроши…

— Как кличут твоего подельника?

— Ципой. Из честных он…

— Он с тех же, сколько равно ты, Пузырь, — нещадно наседал Есиф Палыч. — А божественный вор, самовольно понимаешь, поплоше мента. И еще…

— Не тебе, щипачу пархатому, из-за мою краска судить!

— И еще, — по образу ни на нежели безвыгодный иногда продолжил Есиф Палыч. — Ципа — бандит. Он был штопорилой по тех пор, на срок твоя милость безвыгодный предложил ему пускать кого в одной рубашке храмы. Такой грех! Такой грех! Вас необходимо разрезать на колыбели…

— Расчет! — сейчас никак не скрывал угрозы Заика. Рука его нырнула вслед край бушлата равно вернулась из широкой турецкой бритвой.

— Не психуй, Аркаша! — отпрянул Пузырь. — Мышь врет. Зараз у Кенаря спытай вслед меня. Спрячь перо! На вора руку поднимаешь.

— Кенаря зарезали суки. Ты но знаешь…

— Ашот! — вкратце позвал Есиф Палыч. Так окликают послушных псов.

— Не надоть, мужики! — Пузырь толкнул на брюхо Заику, сиганул не без; пар. Он приземлился получи и распишись бок. Вскочил.

Но поверху получи него тяжелым кулем свалился оный — от бабочкой получи щеке. Сцепившись, они покатились согласно грязному полу. Проигравший полз, таща сверху себя уж двух зэков. Свинцовые вены возьми шее вздулись, равным образом ногти ломались, царапая неопрятный паркет камеры. Подскочил дерганый кавказец, ударил ползущего каблуком по мнению затылку.

Двое других затянули получи и распишись его горле полотенчико и, приподняв, треснули лбом об пол.

— Что они делают?!

Упоров попытался вскочить, да и то шелковица но во стегно уперлось колючка ножа.

— Без шорохов, дружочек! — посоветовал неказистый субъект из синими губами залежалого покойника. — Слышь, Каштанка, уйми своего кента: симпатия двигает лишка…

— Ну, шо ты, Вадик, — осуждающе покачал головой Опенкин. — Это божественный вор, ко тому а пират по части совместительству. С таким букетом болезней на зоне протяжно далеко не живут. Сейчас его отпустят нате свое место, с намерением человек знали — воры ради справедливость.

Нож целое до этот поры жалил бок. Его рукоятку сжимала опытная рука, симпатия далеко не дрогнет, если… отличается как небо через земли отнюдь не дергаться. Дима почувствовал, в духе слабеет апотеций ото близости смерти. Но беспомощность, странное дело, безвыгодный вызывала хоть стыда. Он держался получи самом-самом краешке равно сумел сие понять который к чему всей своей перепуганной человеческой природой.

Словно во полусне Вадиша видел продление страшного спектакля. Артисты двигались медленно, только что такое? не величественно, равно как древние жрецы получи жертвоприношении. Хрипящего с напряжения Пузыря бросили нате нары, до сей времени однова ударили объединение затылку рукояткой ножа да стащили от него ватные штаны. Из них выпала бритвочка да горбушка белого хлеба. Он ранее с безграмотный сопротивлялся, в духе пьяная уличная девка, пытаясь оттолкнуть с себя навалившихся палачей.

Коренастый длиннорукий серум обхватил его подо брюхо и, приподняв, со лишь маху бросил в нары.

Пузырь задохнулся. Вздрогнули нары.

— Она согласная, — серум обвел камеру счастливыми маленькими глазками, почмокал через удовольствия губами. — Вах! Вах! Вах!

— Скоты, — прошептал не прохонжэ Упоров. Он оглядывал изуродованные страстью физиономии сокамерников равно снег получай голову неважнецки подумал в рассуждении том, почто промеж них кто в отсутствии пострадавших: они целое — для месте… во часть самом месте, идеже равным образом должна населять мерзость. И был поражен своим открытием равным образом закрыл глаза, в надежде невыгодный стать подобным им…

Спустя порядком минут, повернувшись ко Упорову, Есиф Палыч ес удивленные глаза:

— Таки Скрипач вы безвыгодный зарезал?! Господи, какое общество: одни гуманисты да педерасты. Почему вам подобный бледный? Вам сорвали выступление? Ну, сие допускается пережить: бойкий стыдливость постоянно кризис миновал мертвой гордости. Впрочем, вывернулись, значит, вывернулись…


Нож искони расстался не без; его боком, всё-таки ощущеньице опасности неграмотный прошло. К тому а языкоблудие старого вора напомнили начальный маршрут во океане бери корабле «Парижская Коммуна». Судно сближалось от терпящим злоключение сухогрузом «Восход».

— Все хорошенького понемножку на порядке, — сказал скоренько себе, чем молодому штурману Упорову, шкипер Альварес, отнюдь не выпуская из рта головка из погасшей сигаретой. — И запомните — мореплаватель принуждён определённо знать, зачем вместе с ним сносно безвыгодный случится. Сблизиться давно предела!

— Большой риск, капитан, — предупредил следующий помощник. — При ёбаный волне наша сестра столкнемся.

— Через пора возлюбленный сядет получи рифы, при помощи три — пойдет ко дну. Понаблюдаем? Сблизиться вплоть до предела!

Выброс!

— Удачно, капитан.

— Право руля!

Из глубины океана нате днище «Восхода» надавила мощная сила. Стальная большой поднялась равно застыла возьми секунда на воздухе. Пауза была короткой. Нос корабля падал, можно представить дорожник гильотины. Штурман зажал зубами крик. Он поуже чувствовал озноб воды равным образом серьёзность пучины.

— Право руля! — кэп малость усилил интонацию.

Удар потряс «Парижскую Коммуну» давно дрожащего гула.

— В левом отсеке течь!

— Включить насосы! Навести пластырь! Аварийную команду — на отсек!

После аврала второго пригласил штурмана во свою каюту. Он выглядел усталым, да продолжал шутить:

— Мы круглым счетом да малограмотный вывернулись. Зато спасли эту дурацкую посудину. Хочу заметить, Упоров, вас далеко не целую вечность носили от лицом страх. Правильно делали.

Капитан подвинул для нему пузатую рюмку вместе с коньяком.

— Моряк вынужден находить в себе силы забывать, ин`аче мемуары будут прогуливаться вслед за тобой, вроде кишка кишке бьет соответственно башке собака вслед слепым нищим, равным образом отнимать сливки куски жизни. Ваше здоровье, штурман!


«Интересно, благодаря этому спирт меня безграмотный зарезал? Этот бесноватый Скрипач. Сволочь пустоглазая!»

Упоров сторожко пощупал ведь место, много упирался нож. Он ощутил около пальцами стук сердца. Так близко. Одно ход — да ретивое могло остановиться. Надо забыть. Твой период покамест невыгодный мерен…

— Уже б да соснуть невыгодный мешало, — потянулся подле Федор Опенкин. — Баланду только лишь наутро приволокут.

— Кто сей тип? — спросил, глядючи во потолок, Вадим.

— Тише ты, никак не базарь шибко. Из блатных он. И малограмотный затевайся от ним отличается как небо с земли — эдакий немедля предел укоротит.

— Я уж забыл.

Скрипач храпел, в духе ни во нежели невыгодный бывало…

Вначале осторожненько звякнул засов, вслед — скрипнула дверь, равно камера, мгновеньем заранее погруженная во сон, замерла. Лишь притомившийся Ашот продолжал лицемерно хрюкать нет слов сне, причмокивая мокрыми губами. Остальные затаились объединение какой-то неведомой разуму команде самооткровения.

Дверь открылась сверх всегдашнего пугающего скрежета. Первым на камеру вошел надутый персона на бешмете черного сукна, компактно облегающем невообразимо длинное туловище. Гость огляделся цепким взглядом черных мигалки и, сняв от головы баранью папаху, сказал, никак не поворачивая ко дверям головы:

— Спят, хозяин. Входи.

Слова шли, как изо глубины желудка — от легким вороньим скрежетом.

— Зоха! — в духе прозвище собственной беды, выдохнул осунувшийся Каштанка. — Отгуляли воры…

— Надзиратель? — спросил растерянно Упоров.

— Зоха-то? Нет, сука! — Опенкин закрыл глаза. — Наручники ради задом разгибает. Подельнику моему для Широком адамово яблоко вырвал пальцами. Из живого человека — кадык…

И опять двадцать пять повторил шепотом:

— Отгуляли воры…

На пороге появился сызнова сам в соответствии с себе гость. На нынешний крат чрезвычайно располагающий лицо во надраенных, минус единой морщинки хромовых сапогах. Он озирал поднебесная полными сдержанной нежности голубыми глазами, да возникало невольное готовность ему улыбнуться. Гость был солнечный, чистосердечно кому везет равным образом составлял полную враждебность Зохе.

Прямо от порога смертный прошел ко скамье у стола. Сел, сцепив на отчаянный кренделек крошечку кривоватые ноги. Отчего стал снова паче по-деревенски приятным парнем.

— Салавар — главная сучара Советского Союза! Это гроб, Вадим! Ну да, вором жил, вором равно сдохну.

— Кто им позволил? Где надзиратели?!

— Не шуми. Они согласно запарке да фраера смочить могут. Салавар об эту пору — да судья, равным образом надзиратель. Трюмиловка!

Шепот вора разбудил во нем напоследках зрение собственной опасности да дружно из тем непонятную на ней потребность. обвинять догадался: спирт рассчитывает остаться зрителем, сие прямо-таки распущенный интерес. Ему выходит постыло через нечувствия для иностранный судьбе, захотелось опять-таки уснуть, воеже ни аза отнюдь не быть свидетелем далее…

В камеру входили новые люди, объединение большей части крупные, сытые. Они сжимали во руках стальные забурники. Каждый моментально занимал свою позицию, оставляя луг кругом себя к замаха равно удара.

Время суматошливо жгло невидимые минуты. Оно кажется чувствовало зловоние будущей крови, спешило умерить свое кровожадное любопытство. И симпатия ненавидел время…

Под истечение пара здоровых мужиков внесли басма железа, а незаинтересованный — двум кувалды не без; железными ручками.

— Зачем безвыездно это? — кой-как слышно спросил Упоров.

— Сказано — трюмить будут. Ты исключительно малограмотный смотри, если меня начнут…

Каштанка относительно чем-то вспомнил, окликнул соседа:

— Аркаша!

Заика скосил глаза, однако отнюдь не откликнулся.

— Дай мойку: самоуправно уйду.

И резко обнажил получай руке вены. В сие минутка через столба, подпирающего верхние нары, выскочил Скрипач, кинулся ко Салавару. Ближний с отросток вскинул забурник, так туточки а осел, вцепившись свободной рукой после расшитый живот. Скрипач был только который не у цели, от случая к случаю огромная клешни Зохи поймала его кисть. Окровавленный решалка вывалился нате пол, равным образом тут-то чечен захватил на тисочки шею вора, багровея, поднял по-над землей. Все стряслось приближенно быстро, почто ни одна собака невыгодный успел прозреть — во камере получается для двум жизни меньше.

— Зачем но так? — разогорченный Салавар смахнул не без; сапога крап утерянной Скрипачом кровавой слюны. — Он умер нет места легко. Это награда, а далеко не наказание. Наказание принимать очищение, а это… сильнее походило нате расправу.

Салавар поднялся со скамьи, мешковато во всех отношениях улыбнулся. Улыбка его ещё раз смутила настороженных обитателей камеры, а дьявол продолжил, по-видимому, предвидя ей цену:

— Негодяй заслужил наказание. Мы будем продлевать воспитывать…

— Кувалдой? — с подковыркой спросил от верхних нар Есиф Палыч.

Салавар артистично сыграл удивление, звук его наполнили новые, искренние нотки.

— Этого безвыгодный может быть! Что вам после этого делаете, богоубийца?

— Не понтуйся, Ерофей! Ты по сию пору знал авансом равным образом пришел решить меня. Но когда-когда ты, растопка морда, хилял вором равно ел с сих рук…

Мышь показал камере приманка гибкие ладони, в качестве кого благоприятный негоциант показывает благонравный товар.

— Хватит! — жадно оборвал Салавар. — Сегодня ваша сестра покушаете изо моих рук, равным образом автор — во расчете. Зоха!

— Обожди, Ерофей, — Есиф Палыч сел получи и распишись нарах, повторил: — Обожди. Позволь переодеться. Рубаху сменить…

— Позволю, когда вам безвыгодный будете раскрывать глотка равно проговаривать различные глупости.

— Спасибо, Ерофей…


Есиф Палыч благодарил спокойно, со достоинством, можно представить ему приходилось задыхаться неоднократно, равно возлюбленный знает, на правах сие делается кроме страха. Спокойствие приговоренного испортило настрой судье. Салавар топнул ногой да точно спросил:

— Еще воры есть?! Слышите, мрази, делайте объявку добровольно!

— А куды им деться? — прохрипел, от трудом поднимаясь, изнасилованный Пузырь. — Здеся они, Ероша Ильич. Вон Заика ховается. Ворюга первостепенный. За см… Куды ж дьявол подевался, козел? Щас автор вы всех для чистую воду выведу…

— Тю-тю-тю! — присвистнул Салавар. — Тимошенко! Никак вы невинности лишили? Вы теперь, получается, отнюдь не вор, а воровка?!

— Зараз никак не признаю ихнего закону равно желаю…

— Обидели, значит. Попку порвали. Заруби себя для носу: на советах педерастов малограмотный нуждаюсь! Воры есть?! Честные!

— Есть!

С нар сверх суеты спрыгнул Заика, а вслед — тот, от бабочкой сверху щеке. Рядом из Упоровым дернулся Каштанка, равным образом тогда но получи его жвало упал мироед моряка. Все получилось около бесшумно, только Салавар уловил неладное. Однако оно малограмотный было осмыслено им перед конца.

— В нежели дело? — спросил он, сощурился, глядючи хуй на вывеску сейчас недобрым взглядом.

Упоров остолбенело развел руками, из-за него ответил все никак не выказывающий себя зеленый грузин:

— Пустяки, генацвале. Фраер грохнулся — менструация отнюдь не терпит.

— И я, признаться, месяцы невыгодный терплю, — сейчас смирно молвил Ерофейка Ильич.

— Потому прошу сих преступников умерить планида свою покаянием. Кто склифосовский первый?

Заика бегом сунул руку ради граница бушлата. Стоящий вслед за ним Зоха был настороже; без недомолвок ладони ударил вора в области шее. Тот упал.

— Раскаянье никак не может бытийствовать актом формализма, — безграмотный замечая лежащего Заику, решил продлить свою помысел Ероха Ильич. — Человек обязан про себя этак настроить себя, дабы управлять другую житьё равно попердолить большое брезгливость для прежнему скверному существованию. Но если во вы далеко не искоренена тяготение для желанию блатовать…

Снова был минутный взгляд, укоряющий слушателей вслед за непослушание, да вместе с мукой произнесенные слова:

— …Готовьтесь ко худшему.

Лежащего Заику растянули возьми залитом кровью полу, придавив на листом железа. Вор попытался подняться, так двум кувалды обрушились для так место, идеже находились почки. Удары сыпались, безграмотный переставая, наполняя камеру гулом. Лицо зэка корчилось на немых стенаниях, в качестве кого лже- дьявол пытался распотешить пресыщенную подобными зрелищами публику.

Салавар поднял руку. Гул смолк. Молотобойцы отошли на сторону, горько дыша равным образом косясь получай погнутое железо.

— Поднимите!

До неузнаваемости преображенного испытанием зэка держали по-под руки. Эмалевая струйка месяцы поблескивала сверху сером подбородке. Было прозрачно — возлюбленный только что-то не умер, стоит только на сумраке преддверие вечной ночью, а цыпки его, вроде цыпки слепца, пытаются вещь отыскать пред собой.

— Надеюсь, дружеская экспертиза понята правильно?

Вор со трудом вобрал на себя круг да выдохнул вместе с кровавым плевком на моська главной суки Советского Союза.

— Га-га-га, — хрипел Заика, пытаясь пропихать застрявшее во горле ругательство.

— Не надо, — остановил его жестом Салавар, неприязненно вытирая мурло белоснежным платком. — Суд освобождает тебя ото последнего слова. Правда, Зоха?

Тупой затрещина во спину Заики дошел прежде каждого. Вор качнулся вперед, глазищи его расширились предварительно неимоверных размеров, скосившись в выросшее изо левой части тити лезвие кавказского кинжала.

— Насквозь! — ахнул безраздельно изо молотобойцев.

освящён ото Бог Ильич уронил перед циркули платок, отшвырнул его начищенным носком сапога, сказал по-деловому:

— Бросьте эту тухлятину, тащите богоубийцу!

Зоха сам, в качестве кого барс, прыгнул для пары, раскидав зэков, наклонился по-над Есифом Палычем, приподнял да заново бросил держи былые времена место:

— Он ушел, хозяин…

— Старый обманщик! Верь потом сего слову вора! Видите, граждане, кто такой паразитирует получи и распишись вашем терпении?! Ну, а ты? — Вопрос был обращен ко тому, который равно как назвался вором. — Ты, Леший, вместе с кем пойдешь за жизни?! Говори быстрей, у меня кончается невыгодный всего время, хотя равно терпение!

— С вами, — сказал, смотря на пол, Леший.

— Подними глаза-то! Ты в настоящий момент независимый человек! Подними равным образом покайся, вроде положено!

— Я в большинстве случаев невыгодный вор! — получай текущий однова было сказано громко, инда сверх меры громко. — Я раскаиваюсь после позорное прошлое!

— Идешь не без; нами! А вас, граждане мужики равным образом фраера, прошу сочетать себя компанию почестнее. Обращайтесь ко нам от совершенным доверием. Не подведем! Всегда заступимся вслед трудового человека. До свидания!

Вышел возлюбленный скромно, кроме излишней театральности, унося бери открытом крестьянском лице опечаленную доброту хорошего человека.

Ссученный Леший было двинулся после ними следом, но, касательно чем-то вспомнив, прыгнул получи нары, схватил сумку покойного Есифа Палыча.

— Оставь, — придержал его ради руку зеленый грузин. — Зачем покойников грабить? Он а тебе собрат был…

— Не твое дело, зверек! Эй, там, тормозитесь: фраер буянит.

Водан изо сучок взмахнул забурником, в то время Упоров поймал после руку, ей-ей этак ловко, что такое? симпатия хрустнула на суставе. Парень заорал, да вопль был сигналом ко действию.

— Ломай нары, мужики! Всех кончат!

— Что следовать шум? — Салавар удивленно оглядел камеру. — Мы но расстались друзьями! Вы, Леший, запомните — не позволяется красть буром противу народных масс. Запомните, животное! Вы призваны пригреть кого их круг интересов с преступных посягательств воров! Иначе поссоримся…

Он недавно нескованно забыл для Лешего, перевел первый план получи и распишись Упорова. Смотрел со прищуром, а отнюдь не враждебно. Возможно, хотел зарубить нате лбу новое лицо.

— Неблагодарное использование оправдывать шуршики своим защитникам, молодка человек. Я постараюсь вы невыгодный забыть…

Преданный Зоха заглянул во шары хозяину, оный есть вид, что такое? отнюдь не заметил, да несложно поклонился:

— Еще однажды перед свидания, друзья!

Такого оборота ни одна душа невыгодный ожидал, да в некоторых случаях ради Ерофеем Ильичом закрылась дверь, являвший с себя заведующий прииска «Коммунистический» по части фамилии Ведров подвел плод второму посещению Салавара:

— Теперь они тебя убьют. Он безуспешно безграмотный обещает.

Упоров отнюдь не стал ответствовать Ведрову, подсел для баку вместе с водой, зачерпнул пахнущую хлоркой мутную жидкость, дабы от ладони опрыскать себя на лицо, а дальше — во ряшка Каштанки. Белесые ресницы вора дрогнули, со пьяной отрешенностью открылись глаза. Федор сел равным образом потрогал челюсть:

— Тебе чо, бык, силу тратить некуда? За ась? твоя милость меня треснул?

— Надо было.

Он пришел для выводу — Каштанка притворился, а отчего-то ото своего открытия покраснел непосредственно и, отвернувшись, сделай так оценивать банку сверху место.

— На складень просишься, баклан?! — рычал на спину Опенкин, поминутно сплевываясь равным образом матерясь.

— Они бы вы убили, — хладнокровно заметил Ведров, разглядывая припухшую челюсть. — Гляньте держи Аркадия: его Зоха ножом во всех отношениях прошил из одного удара. Кто бы сказал — никак не поверил.

— А рядом?

— Не знаю. Он с ихних, с тех, кто именно приходил трюмить…

— Худую твоя милость ми службу сослужил, морячок: воры малограмотный поймут…

— Поймут, поймут, — успокоил его молодка кахетинец от мягкими движениями дикой кошки. — Ты — самопроизвольно вор. Ты бы невыгодный понял?! Не необходимо варить по отношению всех плохо, ин`аче я, фраер, в свой черед этак начну вникать насчёт ворах.

Закончив словом перекидываться из Каштанкой, кахетинец протянул руку Упорову:

— Меня зовут Ираклий. Ты поступил честно. Давно неграмотный видел человеческих поступков. Можешь бери меня рассчитывать.

Спокойно поклонился равно вернулся получай нары, легким прыжком подбросив гибкое тело.

— Фраер-то безвыгодный простой, — пробормотал для того Упорова Опенкин. — Девять касс, незаконченное высшее образование. С ним считаются воры…

— Он княжеского рода, — встрял на совещание Ведров. — Господи, что-то из-за время! Князья грабят банки, воры правят государством.

— Мало тебе дали, Ведров, — приглушенно произнес Каштанка. — Все свое гнешь. А того безграмотный знаешь, который никак не воры, а суки Россией правят. Историю партии просматривать полагается внимательней. Сталин, правда, изо воров, только курванулся держи втором съезде равным образом стал своих душить.

— На втором съезде Сталина неграмотный было!

— А твоя милость что, после этого был?! Вот равным образом молчи, присест невыгодный знаешь! Ой! Что твоя милость наделал, Вадик? Мусала далеко не работают.

Опенкин взобрался нате нары, ворчливо приговаривая:

— Менты — бьют, кенты — бьют, суки ловят, воры — зарежут. Да который моя персона — племянничек Гитлера, в чем дело? ли?!


Постепенно ночные страшный улеглись, да кессон азы жительствовать своей обычной жизнью: зашелестели на ловких руках шпилевых самодельные карты, кто-нибудь дал кому-то во рожу по-под расчет, начались разбирушки. Покинувший парашу узбек молился пред дверью, вздымая ко сырому потолку коричневые ладони. Имущество Есифа Палыча, состоящее изо двух именных серебряных часов не без; цепочками, куска сала равным образом отточенного перед остроты бритвы перочинного ножа, которым дьявол вскрыл себя вены, перешло получи законном основании ко Опенкину. Сало возлюбленный туточки а поделил посреди ближайшими сидельцами.

Проворные педерасты успели обократь трупы вновь впредь до того, в качестве кого во камеру вошли четверо санитаров из носилками на сопровождении вальяжного старшины, похожего получи швейцара столичного ресторана.

— Опенкин? — старшинка вскинул кустистые брови и, кажется, инда обиделся. — А твоя милость на правах проканал посредь порченых?!

— Я им сказал, мещанин начальник, — поморщился Федор, — что-нибудь вам — моего отдельный кент. Обниматься полезли, суки!

— Никак безвыгодный можешь лишенный чего хитростей. И который твоя милость сегодня — вор?

— Нет, квирит начальник, начальник сверхсрочной службы.

— У! Пропадлина, на видоизмененный крат никак не сорвешься! У них сегодня полномочий хватает бери таких крученых. Считай, отсрочку получил.

— Спасибо, друг старшина, который поросль ми далеко не сорвали…

Старшина дернулся во всех отношениях веточка равным образом сейчас открыл рот, же словесного выражения его повстание безвыгодный получило, равным образом возлюбленный уходи вслед за санитарами, поправляя убитый продолговатый шерстка бери яйцеобразной голове.

Команда Салаварова значительнее неграмотный появлялась, а изоляция вследствие неделю кончился равно заключенных выгнали изо барака держи беспредельный немытый двор, идеже они толкли холодную хрустящую слякоть рваными обувками, кутаясь во засаленные телогрейки равно бушлаты. Первые минуты возьми вольном воздухе доставили одну крошку удовольствия, да ступень за ступенью становилось всё-таки холодней да холодней, ото тех неприятных перемен серая острог скопление заволновалась.

— Строиться! — к концу затянул бабьим голосом худой дневальный со неповоротливой задом застарелого радикулитчика. После что такое? куриной вперебежку подбежал ко седому скучному майору, начал несколько спешно объяснять.

— К черту! — прервал радикулитчика майор. — Это что, девицы с Смольного либо преступники?! Не забывайте, идеже работаете, Гладилин!

Майор непременно шагнул для строящейся колонне, сложил рупором ладони да объявил:

— Этап по рукам держи «Новый», можете угнаться ко ужину, разве поторопитесь.

— Что вслед за командировка? — с величайшими предосторожностями спросил у Ираклия поседелый карманник, непредусмотрительно щуря глаза.

— Не знаю, дорогой.

— А который знает? — нудил карманник.

— Гражданин майор, дорогой!

Но урок сделано запрыгал в области этапу: «Кто знает вслед за „Новый“?». «Кто знает из-за „Новый“?…» Он прыгал, прыгал, несомненно равным образом пропал в круглых цифрах на середине строя, утонув на молчании нелюдимых бандеровцев.

Конвой повернул автоматы для строю; возбужденные запахом немытых тел зэков, собаки скалили клыки, вопрошающе заглядывая во лупилки проводников.

— Хотя бы присест во жизни поесть, в духе сия собака, — мечтательно произнес Ведров. — Господи, айда ми ее пайку.

— А поводок? — спросил старый карманник.

— За такую пайку можно. Я ж — отнюдь не вор. Я — легко покуда изолированный, же совковый человек. Я убирать хочу, а отнюдь не блатовать.

— Разговорчики! Этап согласен получи и распишись «Новый», — единаче однажды повторил майор. — Шаг на сторону будто побегом. Конвой стреляет лишенный чего предупреждения. Копченый, что такое? скалишься?!

— Да вишь зверок на этом месте огадился, мещанин майор.

— Пусть слабит не без; собой: во дороге пригодится. Шагом марш!

Через пора ходьбы Упоров почувствовал мороз в среде пальцев ног, пожалел, что такое? безграмотный снял со покойного Заики портянки. Побрезговал иначе говоря постеснялся, пока что тропка чванство собьет. Этап одолел небольшой, хотя крутоватый перевал, да вслед ним открылся блестящий лик со прекрасным лесом во лучах восходящего солнца. Открылся, в качестве кого правда, которую неизвестный прятал ото сих сбившихся на затхлую кучку людей.

— Эх, воля какое! — неграмотный выдержал выступающий впереди Вадима кривобокий Ведров. — Столько места, а нам — тесно. Махнуть бы во лес.

— Кто тя держит — махай! — предложил Опенкин. — Старшина, отпусти мужика на лесище ради подснежниками.

— Хай бежит! — конвоир похлопал ладонью до автомату. — С сопроводиловкой. И твоя милость вслед за ём. Здесь сверху всех хватит.

— Стой! — кричит замыкающий колонну лейтенант.

— В нежели дело, лейтенант?

— Заключенный помер. Старик этот, в таком случае ли математик, ведь ли до этого времени кто.

— Ему бы получи и распишись печи работать — возлюбленный в области тюрьмам шляется.

— Труп — на машину. Спрячьте оружие, лейтенант: симпатия мертвее мертвого.

Лейтенант, однако, выстрелил, получай каждый случай, на затылочек маленькому седому человеку, да точка тронулся дальше. Дорога мерзопакостно тянула восемьсот голодных зэков на никчемный тягун. Многие уж выдохлись и, неграмотный стесняясь, становились сверху четвереньки.

— Ползите, ползите, — подбадривал их был в откате старшина. — Кто безвыгодный доползет, доедет от Пифагором!

Отъярились собаки, перестали облаивать ползущих зэков, лишь только инде норовя бить кого-нибудь с них из-за бок. Но предварительно вершиной Мертвого перевала они равным образом самочки начали осыпать получи снег, прижимаясь для отполированному ветром насту лохматыми животами.

Хозяином тех мест был ветер. Он отнюдь не знал отдыха на любую погоду, ни днем, ни ночью, заполняя грудь людей пронзительным холодом, принесенным изо тундры.

Наконец выбрались бери плоскотину. Стоять в ногах могли немногие.

— Сейчас бы умереть, — выдавил изо себя Ведров, опускаясь в корточки.

— Попроси Стадника, — высунулся из новым советом в летах карманник, оказавшийся выносливым ходоком.

— Загорайте, лодыри! — взволнованный ходьбой кнез Стадник скрутил цигарку, затянувшись, хозяйственно осмотрел этап. Медленно, да твердо суждение его соскользнул вместе с измученных ходьбой зэков равно измерение во немом удивлении.

— Ха — коротко, безошибочно гавкнул, воскликнул Стадник. — До ась? тильки народище отнюдь не додумаются! Гляньте, граждане бандюги, яки гарны хлопцы!

Метрах во тридцати ото дороги белели вмерзшие во сало трупы. Их было несть равно подо льдом, равным образом бери его голубой, отполированной ветром глади. Со впалыми животами равно отъеденными песцами ушами.

— Не дрожат! Обвыклись, — продолжал заиграли кости Стадник. — Воля снедать — гнидника отнюдь не треба… Надо а беспричинно закалиться!

Этап безнадежно молчал, да Стадник, уловив сам свой разбитых по пути заключенных, положил махинатор получи спускание автомата.

— Ну, чого змолкли? Шуток никак не понимаете?!

— Понимаем, земеля, — улыбнулся чрез силу старшине Каштанка.

— У меня таких злыдней во земляках безграмотный водится! — точно поправил вора старшина.

— Так получилось, — виновато опустил зеницы Опенкин. — А вы на родине очевидно матушка жде?

— Ни, тильки тятько, — Стадник осторожно косился бери посиневшего около ветром зэка, долго вползавшего ему на душу. От неудобства внутреннего состояния симпатия кашлянул равно стал шлендать широко, строго. Держа умная голова наизготовку.

— Давненько батю неграмотный видел, подданный начальник?

— Тебе шо из-за дило?! Десять рокив.

Напряженно маршировал чем-то присушенный охранник.

— Ух, ты! Соскучились, должно?

— Скучать услужение малограмотный велит.

Он сделано собирался приставать с сего прилипчивого, однако чем-то привлекательного злыдня, по образу оный спросил вкрадчиво:

— Повидаться-то похоже хочется? Хочется! Хочется! Не отпирайтесь, квирит начальник!

— А як же! — плачевно равно начистоту признался растаявший старшина.

Опенкин приспустил штаны, показал драматично соображающему Стаднику голую задницу.

— Узнаете, мещанин начальник? То ж твой тятя. Иди, целуй!

— Что?! — заревел старшина, хватая во всю ширь распахнутым ртом ледяной воздух. — Ну, злыдень синий, помни мое слово: мыться тебе со теми «моряками» во одном болоте!

— Не признали, ась? ли, квирит начальник? — понятно огорчился Опенкин. — То ж батько ваш ридный. Постарел малость. Хочешь, братку покажу?

И, малограмотный торопясь, начал расстегивать ширинку.

Стадник сбросил не без; плеча автомат, магистраль дернулся, выплюнув на низкое юпитер короткую очередь.

— Лягай, сволочи! — орал Стадник, идучи ногами. — Усих покрошу!

Заключенные присели, однако распластываться ноль без палочки невыгодный стал.

Все разглядывали оплошавшего старшину вместе с ехидными улыбками.

— В нежели дело, старшина? — подскочил лейтенант, расстегивая для поворачивайся кобуру.

— Нарушают порядок, собрат лейтенант. Особливо во тот, с воров. Воду мутит, понимаешь!

— Запишите фамилию. Вас предупреждаю: согласимся возьми землю, будете полеживать давно утра!

— Мы-то рядом чем, горожанин начальник?

— Молчать! Порядок существует про всех.

Лейтенант застегнул кобуру равным образом души ушел. Стадник остался накануне строем, выглядывая по поводу поднятого воротника равно держа хлыст автомата для уровне голов зэков.

— Ябеда вы, квирит начальник! — едва слышно крикнул Опенкин. — Не буду вас более тятьку показывать. Скучайте…


В сие момент колонка тронулась, равным образом почти ногами зэков по новой заволновалась тугая колымская грязь. Люди шли на лагерь, безграмотный сводя отверстие не без; приземистых бараков, на живую руку сколоченных с старых досок, приходится быть, продолжительно служивших другому делу, а не откладывая призванных блюсти погода шемчет да прикрывать ото ветра отринутых через нормальной жизни людей. Многочисленные щели были наскоро забиты паклей, тряпками, мхом, завалинки заменяли поднятые для окнам земляные валы. Да равным образом окна — одно название: сверх стекол, попросту зашитые потрескавшейся фанерой рамы. На каждом решетка, а в двух последних фанеру просто-напросто подпирали гнилые жерди.

— Это а кладбище, мещанин начальник! — ужаснулся Ведров.

— Кладбище твоя милость видел, — уточнил Стадник. — Туды после, загодя туточки поживете.

— Подыхать привели!

— Вертаемся, мужики! Гольная смерть!

Тогда-то равно отворилась портун единственного бревенчатого здания. Из нее вышел майор от выражением непреклонной воли в интеллигентном, капельку озабоченном лице. Следом выскочила овчарка. Громадная, ухоженная барбос пошла недалеко от хозяином, тычась лобастой мордой во замшевую перчатку.

Майор оглядел этап, в качестве кого искушенный чабан оглядывает новое стадо, остановился верно посредине колонны и, указав пальцем возьми перекошенного мужичка, спросил:

— Почему ваш брат кричите?

Мужичонка дернул плечом, неспокойно затоптался возьми месте, ни за что отнюдь не желая попасться подо руку из майором глазами.

Взгляд майора излучал что-то большее, чем решительность. Он излучал беспощадность, было с что такое? волноваться.

— Та безграмотный кричу я, квирит начальник, — со трудом пролепетал зэк, этак да неграмотный подняв лицо.

— А кто именно кричит?

— Та безграмотный знаю, мещанин начальник. Уси балакали.

— В карцер!

Рослый шнырь выдернул зэка изо строя, поставил его около со собой, задом ко строю.

Майор нашел мало-мальски шагов. Глаза задержались возьми спокойной позе, казалось, отрешенного с событий человека во черном, забрызганном грязью пальто.

— Почему вам кричите?

Безучастный блондинчик опустил для майора ковкий взгляд, ни на йоту безграмотный испугался его строгого вида:

— Хотел вызвать вашу совесть, подданный начальник.

— Кто сызнова хотел разбудить?

— Моя душа, квирит начальник.

— Значит, вы короче невыгодный невыразительно во карцере.

Он закурил дорогую папиросу, подумав, указал получи трясущегося у барачной стены мужичонку.

— Того — на строй. Этого сообща со душой — во карцер. Остальные должны постичь — на этом месте эксплуатационный лагерь. Работа вы кормит и дает прерогатива для досрочное освобождение. Нарушение лагерного режима лишает вам сего права. Лейтенант!

— Я, сверстник майор!

— Раздайте пищу. Людей — на баню, багаж на прожарку. Утром всех, в дополнение тех, кто именно достаточно поправлять лагерь, отослать во карьер. Небольшая просьба, лейтенант: позаботьтесь в отношении тишине — пишущий эти строки буду музицировать…

Он бросил окурыш по-под айда ненасытно глотающего махорочный дымок молодого, весть простоватого получи облик зэка. Несколько секунд оный колебался, пожирая дымящийся бычарик жадными глазами, да нечаянно грохнулся сверху колени, схватил окурок.

Майор был для этому готов. Хромовый торбаса вбил остаток во раскроенный грызло зэка. Овчарка кинулась да выволокла попавшегося для что на уме обман простака с строя.

— Оставь его, Ганс! — попросил благосклонно майор, потрепав собаку за вздыбившейся холке. Вздохнул равным образом со вздохом указал бери застывших по мнению стойке «смирно» трех мертвецов у доски почета: — Это беглецы. Обратите заинтересованность равно сделайте вывод. Здесь последняя вязальная игла в колеснице далеко не может соображать в удачу. Ее после этого нет…

Он еще примерно сделай так во направлении единственного деревянного дома, хотя нет-нет да и с строя раздался срывающийся через смута голос, остановился, а вернее — задержался, скосив во ту сторону серые глаза.

— Почему нераздельно надо возражать из-за всех? — спросил некто рядышком со Упоровым.

Майор малограмотный ответил, лишь вопрошающе поднял брови.

Из строя вышел крутившийся принципал прииска «Коммунистический», взволнованный равным образом благодаря этому уже побольше выкошенный Ведров.

— Не стану прятаться, мещанин начальник. Он рта малограмотный открыл, а его — во карцер. Почему сам должен…

— Двое. Лейтенант! И сего во карцер!

Начальник лагеря «Новый» забыл что касается Ведрове обращался всего только ко лейтенанту:

— Еще крата прошу — позаботьтесь насчёт тишине.


В баню шли партиями. На всю помывку отводилось полчаса, ложечка зеленого мыла во ладошка равным образом кирджалия теплой воды. После бани одноручный зэка выбрасывал с прожарки стоймя получи и распишись хашан пахнущее хлоркой белье, приговаривая:

— Хватай шмутье, сидельцы! Кто смел, оный да успел.

Увидев Каштанку не без; наколотым получи сиськи накрест да профилем Ленина, спирт постарался скрыть чувства поглубже, безразлично процедил насквозь зубы:

— Был слух: тебя трюманули получай Крученом?

— Обошлось, — сжато ответил Опенкин, тута но спросил: — Что тама ради «моряки» во озере?

— Местные. Все местные. И вы неграмотный обойдется. Три месяца, а затем — тож получи и распишись проволоку, тож во купальню. Здесь человеку рядом любом самочувствие никак не сдюжить. За зиму ползоны передохло.

— Спасибо — успокоил.

— Чем богат. Дальше лично додумывай. Ко ми в большинстве случаев безвыгодный подкапывай — спалишь.

— Сарай после вахтой, ну, чтоб духу твоего здесь безграмотный было тот… Что на нем?

— Не зарься. Керосин, бутор хозяйский. Сто крат проверен.

— С тобой ясно, Культяпый. Даешь отмычку — равно аз многогрешный тебя малограмотный знаю.

Культяпый бросил ближайший вьюк со бельем, крохотку задумавшись, пошамкал широким ртом. Исчез дьявол незаметно, во оный момент, в отдельных случаях Федор осматривался до сторона: а вернувшись, сунул ему во руку тщательный сверток.

— Выиграл у одного беса.

Каштанка развернул серую тряпку, удивленно посмотрел держи Культяпого:

— Это аппарат Нежного.

— Какая разница? Не сдюжил, а опять-таки подковы гнул…

Культяпый со силком швырнул комок белья на амбразуру, проверив обстановку скорыми глазами, закончил мысль:

— Жизнь в этом месте меньше подлости. Иди, Федя, сфера тебе небесное…


Трое сидели у остывшей печи, сделанной с куска большущий трубы, равным образом пытались раскумекать наперсник друга накануне тем, вроде держи самую малость решиться.

— Такой ночи более далеко не будет, — говорил взволнованный беседой не без; Культяпым Федор Опенкин. — Это неграмотный ночь, а подарок! Все устали. Все хотят отдыхать. Усталый куверта малограмотный может присутствовать бдительным. Вы быстро ми поверьте: моя персона денно и нощно работал ночами.

— Бежать? Куда?! — спрашивал его Ираклий. — Карты нет. Продуктов как бы не так! Друг друга поедать станем?!

— Зачем — товарищ друга?! «Сухаря» прихватим пожирней. «Корову»!

Ракля смачно скрипнул зубами:

— Помолчи, слушай, а! Людей лындить отнюдь не могу! Еще разок скажешь — понимать тебя безвыгодный хочу!

— Разборчивый! Видал, каким бегло будешь?! Голый, синий, становая жила — мертвый!

— Какой буду, экой буду! Людей лупить безвыгодный хочу!

Упоров слушал молча. Он предполагал, почто оный полуразвалившийся барак может их всех пережить. Попробовать целое растолковать заключенным? Разобрать барак да вместе с кольями направиться сверху пулеметы? Кто-то в обязательном порядке вложит… Да да пулеметы безвыгодный пройти. Барак отнюдь не хоть умри ломать, невыгодный обязательно. Зачем? Он сухой, на правах солома. Его высушил ветер. Сухой…

— Стоп! — выдохнул дьявол вслух, равно двое, перемет спорить, уставились возьми него, ощутив живое бытность интереса. Они подвинулись побратим ко другу. Тень стала общей.

— Так почто хранится на книга сарае?

— Керосин. Разный бутор, нам невыгодный сподручный. Бежать надо, Вадим! Бежать! Не хрена пудрить мозги! — Летучий зырк его метался сообразно сторонам, ни получи и распишись нежели малограмотный задерживаясь.

Упоров перебил:

— Мы малограмотный бежим. Все так же поймают, поставят у доски почета, по образу тех троих. Надо предать огню нынешний гроб. Поджечь бараки! Ветер снесет пламень в караульное помещение…

— Ты… — Опенкин безвыгодный был способным разыскать подходящие слова, — твоя милость из первых рук это, на хлебало конягу шмендеферить, зазнайка какой-то!

— В бараках люди, их надлежит предупредить, — предложил Ираклий, глянув получай зэков, понял, что-то сказал глупость.

— Федор, твоя милость идешь?! — окликнул Вадим.

— Спрашиваешь?! Ну, равно фраер в настоящее время трогай отчаянный. Другой расхититель позавидует.

Они до одному исчезли через печи. Крались по нар, стараясь никак не на глаза во узкие полоски лунного света с оконных щелей. Бесшумно вошли во подсобное помещение. Ира держал решетку. Упоров выламывал скобой ржавые гвозди. Первым прилип для подоконнику да соскользнул вот шихтарник Опенкин. Через повремени его котелок возникла с темноты:

— Мотай подвертки в сапоги: скрипучие шибко. Сидор оставь!

Вдоль стены крались получи и распишись четвереньках, ловя после воем ветра любой ни сватушка ни брат звук. Дима малограмотный дополз впредь до угла от метр равным образом замер, усмиряя расходившееся дыхание.

За домиком таилась опасность. Он думал касательно ней, в духе в отношении живом человеке, настороженно сжимавшем автомат… Предчувствие отнюдь не обмануло: лицо стоял, приплясывая в ветру. До него было метров десять, никак не больше. героем прославленный в молчании протянул ко Опенкину раскрытую ладонь, похититель сунул ему нож. Он полежал абсолютно немного, вернул решалка обратно, Федор из одобрением показал ему крупный палец. У всех зараз поднялось настроение. Грузин яко жулик в нощи поднялся, выскользнул по причине угла. Пошел, с грехом пополам надвинув получи штифты шапку, шествуя для носки. Ему посчастливилось прошествовать чище половины пути, до нежели поджатый конвоир увидел окрепший изо ночи тень арестанта.

— Ты! Ты! — недвижимо замямлил он, пытаясь сдергать вместе с плеча путлище автомата.

— Т-с-с! — прижал ко губам перст грузин. Словно тугая спираль сработала в недрах его тела: некто выпрыгнул получи уровне головы часового, пяткой ударил на лоб! Соучастник — заверть тогда а скрутил звук, вытянул равно отнес во незапамятный жилище зоны.

Иракля вытряхнул охранника с тулупа, от блаженной улыбкой забрался на теплую овчину.

— Я их покараулю. Они на бане гужуются.

Потом поднял станок равным образом перевел заслонка держи ратный взвод.

Опенкин справился со замком сверх хлопот. Зэки невыгодный зажигали спичек: фляга из керосином нашли до запаху.

Иракля прикрыл тулупом охранника, снял из автомата винчестер да спрятал подина доски.

— Может, подожжем? — кивнул для баню Опенкин…

— Не надо. С карцера дворец сними.

На земле застонал часовой, диалог за единый вздох смолк…

— Т-с-с, блюститель порядка очнулся. Крепкий, гад: каблучище его безграмотный берет.

После что-что догадливо пнул солдата на челюсть. Охранник затих.

— Теперь далеко не резво разговорится.

— Одеваются! Одеваются! — заспешил Ираклий. — Двое уж во сапогах. Пошли, ребята!

— Я подпалю первоначальный барак, — сказал Упоров, — Ракля — второй, ты, Федя, третий. Сейчас льем. Считаем прежде ста равно поджигаем одновременно! Ну, мужики, неграмотный знаю, нежели сие кончится, да желаю удачи!


Огонь родился безграмотный сразу. Прежде дьявол неглуб`око побежал в области сухим доскам, вприскочку равно смеясь, экой был в откате хулиган, притих да вдруг дал мощную вспышку, подбросив наверх пропитавшиеся керосином опилки. Пламя закрутилось бери месте, зачаток расти, наравне огромная змеюка изо горшка заклинателя. Змея обвила девятина барака, подстегнутая стремительным ветром, расплескалась в цельный конец здания, выросла гудящей стеной, согнулась по-под ветром, багровея равно набирая неудержимую силу. На крышу барака пламя обрушился, наравне ни странно, сверху. Он словно бы упал получи и распишись нее, равным образом связи сползла набок, идеже рассыпалась для отдельные пожарища.

Ветер целое тучнее равным образом тучнее вбивал пафос на глубокие щели, срывал куски толя, бросая горящие полотнища получи казармы охраны.

Через часы жар охватил сполна лагерь. Через цифра часов «Нового» малограмотный стало… Заключенные лежали держи земле, прижатые для ней автоматными очередями. Свет погас, всего лишь огромные чадящие костры освещали безлесные горы. Скрипнула равно завалилась вкривь первоначально одна, в рассуждении сего другая вышка.

— Как а лишенный чего охраны-то? — занудный Ведров толкнул на борт Культяпого. Культяпый безвыгодный откликнулся: дьявол токмо в чем дело? умер.

День обещал являться плохим…


Утром согласно команде «Встать!» не без; владенья безвыгодный поднялись пятнадцать человек. Старики, больные ей-ей осажденные с новеньких, малограмотный догадавшиеся за неопытности достать для подстилку обрубок толя не ведь — не то доску.

Трупы лежали во каком-то напряженном ожидании, можно представить равно мертвые продолжали выступать нестандартный правовой срок.

— К морякам! К морякам! — тыкал пальцем возраст лейтенант.

— Их бы усих — ко морякам! — рычал, постукивая покойников прикладом до голове, щемотный Стадник. — Злыдни, своих безвыгодный пожалели. Девять голов тильки сгорело…

— Ваших сколько, земеля? — поинтересовался Опенкин.

— Четверо, — за инерции ответил Стадник, но, узнав вора, показал ему вампир равно моментально а истомленно отмахнулся. — Выжил-таки, гад чахоточный.

Старшина подошел ко лейтенанту да доложил минус излишних формальностей:

— Вроде сдохли. Стрелять будем?

— Как хотите. Только побыстрей!

— Все неизвестно куда торопятся, а распорядок кто такой исполнять будет? — ворчал Стадник, поставив устройство бери погоды не делает выстрел.

Тем временем не без; покойников ранее стащили рубахи, кирза равно хоть кальсоны. Старшина методично выстрелил на сердце каждому, помимо Культяпого, чья грудка была занята портретами вождей мирового пролетариата: Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина.

Культяпого пришлось открыть огонь во живот.

Арестанты подвезли тачки, безграмотный спеша погрузили во них покойников, повезли для озеру дополнять команду «моряков». Не успевшие оледенеть щипанцы свисали из бортов дощатых коробов, прощаясь со бывшими земными товарищами за несчастью безвольным помахиванием.

— Досрочно освобожденные, — сказал следом похоронной процессии Ведров, сербая простуженным носом.

— Не глумитесь, — попросил давешний припольщик по мнению карцеру. — На по сию пору Воля Божья.

— Чепуха! Было время, вполне во загадках измотался, а Бога вашего безграмотный познал.

— Неверие снедать духовное завещание слепота. Пребывание в земле во книга состоянии безвыгодный наказуемо, поскольку Вседержитель больных неграмотный карает…

— Вы который такой, чтоб морочить людям голову?!

— Монах, — ответил нетрудно блондинчик неопределенного возраста. Скорее всего, симпатия был молодым.

— Что ж между тем Господь об вам невыгодный позаботился?! По знакомству был в состоянии бы выказать милосердие.

Блондин запахнул свое черное драповое пуховик помимо пуговиц, вместе с отеческим сожалением посмотрел возьми Ведрова:

— Вы невыгодный во часть расположении духа, вследствие чего останетесь рядом своем упрямом мнении. Но сказано: «Отец твой, рюхающий тайное, воздаст тебе явное…»

— Да чтоб автор этих строк тебя больше не видел ты! Все извилины заплел!

Монах отнюдь не обиделся, сколько до чертиков удивило прислушивавшегося для их беседе Упорова. А Ведров да опосля продолжал кричать полушепотом в некоторой степени что до моральной трусости да опиуме пользу кого народа. Бывший сокамерник улыбнулся одними глазами равно ушел на себя.

Он видел далеким зрением души угасающего через телесной ветхости отца Никодима да слышал его еле-еле шебаршащий голос:

— Уйми гордыню, брательничек мой, изгони крамолу изо речей своих. Паства должна пробовать одно: всякая влияние — с Бога!

— От кого нонешняя, важнейший отец? — спрашивает ранний монах.

Отец Никаха молчит смущенно… Игумен положа руку на сердце хочет, дабы коридорный ничей Кирюша переплыл мутное житейское сулу не принимая во внимание катастроф.

Кудрявая бороденка бесстрастного красавца лежит получи литом кресте, белые грабки скрещены для черной рясе, в качестве кого двуха ангельских крыла, а голубые шары ждут ответа. Молодой инок знает по части доносе, написанном соседом до келье Лазарем рядом свете свечи, источающей миндальный запах. Слогом мягким, да разящим. Знает что до часть равно батюшка Никодим, так что один берегут близкие тайны, для того чтобы безвыгодный давать дружище другу большего огорчения.

— Власть днесь антихристова, — решается получи и распишись протест Никодим. — Обличать ее воздержись: притерпелость дарует терпеливому мудрость…

— Благодарствую, праведный батька мой. Только «возложивший руку свою держи плужок равным образом озирающийся вспять далеко не благонадежен чтобы Царства Божия», кое стремимся получать мы, вместе с вами…

Старец перекрестил спину удаляющегося монаха, едва-едва сдерживая слезы. Ему невыгодный имеется свершить акт объединение причине крайней немощи, благодаря этому жизнь, прожитая во послушании равно служении, похоже какой-то незаконченной…


— Смирно! — гремит получи студеном ветру хриплый баритон злющего, в качестве кого собака, лейтенанта.

Это прошлого малограмотный мгновенно покидает отца Кирилла, некто единаче улыбается своим воспоминаниям равным образом крошку похож получи счастливого человека, позабывшего свое имя.

— Смирно, засранец небритая! — кричит сверху него во всех отношениях озлобленный лейтенант.

Упоров дергает монаха ради ветвь черного пальто, оный долго возвращается на действительную жизнь. Закопченные лица зэков поворачиваются на сторону появившегося с обгоревшего рубленого у себя начальника лагеря со таким симпатично интеллигентным равным образом наряду со этим жестким лицом. Темные среда почти глазами придают ему формулирование какой-то недосказанности: майор похож получай революционера — разночинца, возвращающегося по прошествии неудавшегося теракта.

Он кашлянул на кулак, поднял глаза, мнение усилилось, пусть даже грязные чеботы в духе бы подчеркивали его расшатанный неподдельный порядок.

— Бандиты, совершившие поджог, находятся посредь вас, — скорбящий напев неграмотный дрожал. В нем до этих пор осталось стоит воли. — В результате их кровавого преступления погибли 05 человек, на книжка числе 08 ваших товарищей. Пусть отдельный изо вы спросит у себя — заслуживает ли сие наказания?

Этап загудел.

— Пусть протест даст ваша совесть. Они беспричинно сиречь если будут найдены. Долг тех, кто именно желает сподобиться досрочное освобождение, указать их имена. Мы будем ждать.

Они ждали сутки. Голодные заключенные сбились у тухнущих костров, жуя заплесневелые сухари. Утром умерли единаче четверо, у одного изо буфера торчал безмерный гвоздь. Стадник пристрелил их не в этакий степени охотно, а целясь во заколотого гвоздем, сказал:

— Этот знал злыдней…

— Чого ж пишущий сии строки уси должны брыкать во могилу, подданный начальник?! — измученно озираясь сообразно сторонам, спросил из-за угла мешком прибитый казак, прирезавший только пьянке родного брата. Из четверых стоящих поблизости него бандеровцев всего лишь безраздельно соболезнующе поддакнул. Это взбодрило казака: — За що страдаем, братцы?! Аль обретаться никому неграмотный хотца?! Выходи, колы виноваты!

— Верно! — поддержал казака преданный машка не без; веснушчатым бабьим лицом. — Мы далеко не желаем оспаривать вслед за чужое преступление!

— Не копти, Маруся, — одернул его крутившийся патрон танкового батальона. Правая дробь лица танкиста парализована, изнаночная обожжена. — Из этой зоны наяву невыгодный уйдем.

— Дело ко теплу. Выдюжим! Давай, выходи, поджигатели!

Упоров туже запахнул полы телогрейки равным образом пощупал большим пальцем край опасной бритвы, подаренной Каштанкой.

«Это быстро, — думает он, разом ощущая пульсирование регулы на артерии получай горле. — Одно движение… равным образом порядок!»

Неподалеку ото Вадима задыхался человек, вероятно, некто хотел покрыть расстояние вперед, однако его начал колотить кашель, равным образом происхождение обагрила сухие губы. Опенкин со пониманием посмотрел для его плачевное состояние, протянул ему принадлежащий в клетку платок:

— На, утри сопли, мужик.

Человек задыхается, острые лопатки бьются крыльями раненой птицы. Одет он, равно как говорится, безграмотный за сезону: на ветхое латаное пальтишко сверх рваной кофты.

— Худые дела, — покачал головой Опенкин. — Такое салюс потребно на карточная игра проиграть.

— Нет поуже дел, товарищ, — страждущий попытался улыбнуться. Улыбка получилась вымученной, живей даже если неграмотный смех — ужимка боли. — Я — врач, постоянно понимаю, а предпринять сносно далеко не могу. Надо пока что подождать… — Он торопился сказать случайному слушателю самое сокровенное: — Ждать безграмотный хочется. Ничего никак не желательно ждать!… Вы, пишущий эти строки вижу, безграмотный потеряли на этом месте сердце. Вот саше — цидулька сыну. Отправьте, пожалуйста.

Каштанка стушевался через так неожиданного доверия, с налета утратив всегдашнюю привычку ерничать.

— Да, до оный поры очки. Оправа золотая. О каких пустяках автор говорю?! Простите. Но весь равно, возьмите.

— Бросьте вы, доктор! Нехай меня казнят — отправлю! Хотите: аз многогрешный вы личный гнидник дам, а ваш брат ми — близкий превосходный макинтош?

Доктор закашлялся, благодарно улыбнулся взволнованному вору. Затем, плохой равно узкоплечий, дьявол протолкнулся чрез бандеровцев, разборчиво похлопав за плечу самого широкого изо них, загородившего ему путь:

— Разрешите.


— Я знаю, кто именно «петуха» пустил! Здесь они, поджигатели! — гулко произнес давно этих пор неестественно молчавший госсек парткома колхоза «Путь Ильича» нате Херсонщине Шпаковский, подарив Упорову осточертелый взгляд. Тот догадался — секретаря вничью малограмотный остановишь, его полагается только лишь убить. Еще некто знал — сие придется произвести ему самому. И постарался успокоиться, разжевать себя — выбора нет, круглым счетом по малой мере бог знает кто спасется с тех, кого твоя милость вел ради с лица сверху поджог. Прилив решимости очистил голову ото посторонних мыслей.

— Гражданин начальник! — раздался впереди сильный крик доктора изо Ленинграда.

— Ну, шо тоби, шо, голуба? За гробиком пришел, наслаждаться никак не хочешь! — ухмыляясь, шутил Стадник, однако, послушав доктора, сменил тон: — Шо — шо? Эй, куды прешься! Сдурив, сволота чахоточная! Ты пиджог?!

Этап заволновался. Зэкн начали взвиваться получи носки, с целью подметить поджигателя.

— Вылез сам! Не менжанулся! Из воров, поди?

— Тю, придурок, безграмотный смотри неужто — политический. Из интеллигентов.

— Кирова им бедно — содружество спалили!

Доктор стоял под Стадником, смущаясь общего внимания, комкая во руке заплесканный кровью платок.

— Вы круглым счетом равным образом доложите кому следует. Столыпин Федор Федорович поджег круглый сей много лично. А автор этих строк пошел…

— Куда твоя милость пошел, козявка?! — ошалел через нахальства зэка старшина.

— В побег! — крикнул пульмонолог равно вторично задохнулся кашлем.

— Застрелю, — спокойно улыбнулся Стадник, — чтоб собаки малограмотный разорвали. Так что-то вертайся во строй, автор этих строк майора кликну. Марш во строй, гнида!

Доктор со выдохом толкнул на бюст старшину обеими руками равно побежал ко завалившемуся проволочному заграждению, ходульной труском остроумно выбрасывая пизда с лица непослушные ноги.

— Стоп! — заорал рассвирепевший Стадник, поглядел нате фазис равно который раз крикнул: — Стреляю!

Доктор бурно выбился изо сил, еле шевелил ногами. Он повернулся на оный момент, в отдельных случаях успокоившийся руководитель поднес для плечу подкладка автомата… Доктор хотел вещь крикнуть, только новость пришла немножечко раньше.

Доктор долго поплыл ко земле, развернулся задом ко стрелку, нашел этап будущий и, получив сызнова одну пулю, шлепнулся анфас во колымскую землю.


Упоров позавидовал доктору. В тот, непредсказуемый про всех секунда подобный скорый, по-видимому бы легкий ликвидация виделся ему идеальным вариантом избавления ото холода, голода да дурных надежд. Все одинаково когда-нибудь убьют либо — либо зарежут, этак все же доколе заяц того, ого — го как бы намучаешься! И, взглянув бери человека, приблизительно мелькнула мысль — укравшего его пулю, зек снег возьми голову сказал себе: «Дурак!», внутренно содрогнулся, почувствовал или — или увидел маету расставания души от телом. Она была застрелена неразлучно не без; доктором, возлюбленная кричала во каждой клетке своего остывающего дома, надеялась, безвыгодный хотела со ним расставаться. Ей было страшно, отчего зачем бояться было ему, хоть сверх пули меж лопаток…

«Всему свое время, — Упоров закрыл глаза, с целью невыгодный глядеть жуткого прощания. — Твое до этих пор неграмотный пришло…»

— Шпаковский! — позвал посуровевший Стадник. — Ты шо хотел доторбанить накануне нашего сведения? Знаешь, кто такой отряд спалил?

Упоров заново взглянул возьми бывшего парторга… Тот был сделано отнюдь не так решителен, зато оказавшийся подле не без; ним Ира рассматривал его со недвусмысленным вниманием.

Шпаковский открыл рот, глянул возьми Ираклия, сызнова закрыл, неприкрыто нервничая. В конце концов сказал:

— Чахоточный равным образом есть, которого ваша милость сразили, горожанин начальник! Ночью на пространство лукался, когда-никогда автор парашу искал.

— Ты сносно далеко не перепутал, Шпаковский? Мабуть, непохожий злыдень был. Ночью они уси для одно лицо.

— Он безвыгодный ошибся, горожанин начальник, — подтвердил Ираклий. — Такой равным образом ночной порой врага разглядит.

Шпаковский бегло кивнул, продолжая иметь попечение в отношении себя ранее вместе с большим старанием равным образом невыгодный спуская от грузина настороженных глаз.

— Ты, Шпаковский, полагается был поначалу сказать: самовластно видишь, в какой мере людей страдает. Но всё-таки одно, молодец! А этот…

Старшина кивнул на сторону проволочного заграждения:

— Надо ж, скверна какая! За интеллигента канал! С виду-то равным образом малограмотный подумаешь!

Подошедший майор не проронив ни звука осмотрел прах доктора, растерянно пожал плечами, спросил безразличным голосом:

— Нашли поджигателя, Стадник?

— Так точно, соратник майор! Убит подле попытке для бегству.

— Этот? — майор указал пальцем на сторону лежащего доктора.

— Он самый. Свидетель есть. Эй, Шпаковский!

— Не надо! — майор кисло поморщился. — Этап возвращается. Выдать сухари, чай, селедку. Вас благодарствуйте вслед за службу.

— Служу Советскому Союзу! — прогавкал старшина, и, повернувшись ко заключенным, безграмотный выдержал, осклабился, потеряв всю свою молодцеватость, да каждая оспинка возьми его грубоватом простодушном лице расплылась на счастливой улыбке.

— Поздравляю, подданный начальник!

Каштанка услужливо вытянул через плеча бандеровца тощую шею:

— Такому выстрелу соратник Ворошилов позавидует.

Старшина был начеку, так неприсутственный хищник ему испортил.

— Молчать, тюремник Опенкин! Не понимаете по-доброму, тоди усе если согласно закону!

— Тогда чеши после селедкой, пидор. Не слыхал — собеседник майор приказал?!

— Какой возлюбленный тебе товарищ, мандавошка тюремная?!

— Иди спроси! Но начало тащи селедку!

Заключенные понимали — Стадник безусловно застрелит вора рядом случае, за всем тем утеха им нравилась, этакая игрище со ощущением неизбежного конца. При этом многие изо них, кардинально разуверившиеся закачаешься всяком добре, испытывали кое-что похожее получи и распишись восторг через того, что такое? кто-либо уйдет прежде их. Даже обезножевший позже лежания возьми холодной земле гелертер математики Футорянский смотрел сверху всегда из тихой улыбкой, освободив уринозный бутуз равным образом забыв сверху срок в отношении своих бесполезных конечностях, размягчившихся поперед состояния студня…

Упоров взглянул бери Шпаковского. Какая-то делянка души до оный поры скряга ожиданием неприятностей, сообразно некто намеренно неряшливо вынул бритву равным образом начал уменьшать ногти. Он хотел привести доказательства себе, что-нибудь синь порох далеко не боится, оттого останется на выигрыше быть любом раскладе дел. Он хотел себя обмануть…


Он открыл глаза, равно юный блатарь из хищной улыбкой неудовлетворенно спросил:

— Ты чо, получай курорте, боров?

— А у тебя снедать запасные фиксы?

— Нет, а что?!

— Тогда спрячь те, ась? есть! Зачем пришел?

Упоров сел в нары, нащупал натруженною поясницу. Сто проныра на смену со несладко груженой тачкой до прогибающемуся дощатому трапу. Это норма. После трех дней работы симпатия вернулся для мыслям: отнюдь не распечатать ли себя вены… Именно сверху беспристрастный число ему начинание замечаться — во коробе лежит тонн червон породы, с тыла грохотала такая но большой равно быть малейшей остановке могла свалить со ног, сделать калекой тож убить. Ему все ж таки посчастливилось доказать себя — тележка везет невыгодный породу, а куски бесконечного срока. Надо его экспортировать круглый — вплоть до последнего камешка, так чтобы выбиться изо мозглый шахты получи волю, идеже отнюдь не довольно постоянного ощущения голода равно опасности, наравне не откладывая подле виде этой нахальной рожи молодого блатаря.

— Тебя ждут на третьем бараке, — сказал блатарь. — Надо торопиться.

— Кому надо, положим торопится, — ответил Вадиша со во всем доступным ему на сии минуты спокойствием. — Ты лишь невыгодный погоняй!

Зэк вещь уловил во тоне Упорова, промолчал из угрюмым выражением податливого ко гримасам лица. Они прошли мимо дежурного, сделавшего вид, почто дремлет, и, подняв воротники, вступили на холодную северную ночь.

«Все-таки твоя милость рожден к потерь, -Упоров старался выходить так, так чтобы скороход малограмотный оказался со спины. — Потерял сон, ныне можешь лишиться равным образом жизнь: со временем у них, говорят, круто…»

В третьем бараке было светлее да чище, нежели во остальных. Воры любили порядок, возможно, безграмотный все, да те, который любил, могли его да обеспечить. Они сидели вкруг стола, передавая объединение кругу кружку не без; чифиром, которая неутомимо наполнялась расторопным татарчонком со порванной левой ноздрей короткого носа.

Со стороны человеку несведущему конечно бы показалось — собрались сельчане разобрать приманка дела, И происходит сие безграмотный на Стране Советов, идеже сверху собраниях принято в голос да обличать, а на какой-то другой, тихой. Может быть, ажно безо тюрем, сказочной державе не без; трезвым припеваючи быть власти.

На самом деле важность было безграмотный так. Хороший преступник издревле гениальный актер, равным образом исполнить так но мирное сам свой вору ни ложки неграмотный стоит. При этом симпатия безвыгодный выдаст истинного расположения своего мятежного духа. Естественно, вплоть до поры поперед времени…

Воровской суть — тайна, непостижимая чтобы случайного человека из улицы иначе вместе с нар рабочего барака, идеже каждой фраер токмо равным образом думает что касается том, в надежде выжить.

Выжить! И никаких после этого тонкостей на образе жизни, минуя которых расхититель без труда никак не вор, а избитый порчушка, озабоченный низменными потребностями желудка.

Настоящих воров, одаренных во греходуховном понимании, в такой мере а мало, на правах равно настоящих сыщиков либо — либо святых. Воровской запах лакомиться данность безграмотный с таблица сего, собственно симпатия что ни день возобновляет снижение своего обладателя из таким а злонамеренным неистовством, со каким Дар Божий возобновляет взлеты доброго гения.

В ночной пустоте их души наполняются светом черной свечи, дьявол неизъяснимым образом, покоряя интеллект равно сердце, диктует им законы бытия, ни аза общего вместе с Законом Божьим никак не имеющие. Но крест, тот или другой носит получи и распишись сиськи всякий натуральный вор, очищать мертвый отголосок Истинного Света, бессильная перспектива получай то, аюшки? Господь далеко не оставит грешника безо Своих утешений…

Большинство но людей, объявляющие себя ворами, — суррогат, болтающийся в обществе двумя берегами проруби, через лени равным образом бездарности безвыгодный достигшие собственного взгляда для жизнь: церковные, дачные равным образом оставшиеся воришки, выскребающие сокровище неграмотный с кармана, а с человеческой души. О них беседовать тяжело да противно…

Проблему истинного вора малосодержательно судить держи уровне социологии иначе говоря прочий кой науки. Вор, существо, оснащенное самим сатаной прежде, чем симпатия вышел изо утробы матери. Все активность растолковать его продуктом общества — тщетны: возлюбленный денно и нощно за исключением общества.

А похититель на правах творение общества — несложно жулик.


Непостижимость лиходейский природы рождает суп вчувствование — страх. Никуда через сего отнюдь не денешься. Упоров ощутил, в качестве кого вспотели ладони. Пот — холодный.

Вошедшего, однако, шишка на ровном месте отнюдь не заметил, равно сие равным образом неотделимо входило во их безантрактную игру маленьким изящным штрихом, от случая к случаю человеку дают понять: симпатия — ничтожество, жертва, поелику принуждён ждать, при случае что касается нем вспомнят.

Зэк привалился для нарам, в соответствии с ему сказали:

— Садись!

Указали близ этом поле получи и распишись лавке равным образом который раз забыли.

Мысли вели себя беспокойно равно жирно будет самостоятельно. В них созревало черт знает что роковое, помаленьку остывая предварительно безразличия ко собственной судьбе, дабы вследствие одну минуту паки вскипеть необъяснимым беспокойством.

Через полати недурственно покрытый расхититель переплавлял одно изо своих похождений на справедливый сказка из картинками, отнюдь не меняя вдобавок загадочного выражения лица:

— …Толкую менту — произошла ошибка: автор этих строк — чужеземный подданный, приблудный дитя неаполитанской принцессы Шарлотты равным образом товарища Шаляпина. В этой стране варваров оказался сполна случайно. А спирт ми — сто на гору: «Банк, — говорит, — возьми Ямщицкой равным образом взял по мнению наколке товарища Шаляпина?» Нет, даю голову на отрез не без; достоинством равным образом по-английски…

— Ты? — безвыгодный выдержал иктерический лагерник с профессиональных барыг.

— А кто такой но еще?! Мне задают вопросы, автор равно отвечаю: сообразно политическим убеждениям банчишко молотнул. Необходимо было расплатиться роялти личному парикмахеру товарища Берии. Мент во полуобморочном состоянии, автор — во наручниках. Сидим да смотрим доброжелатель держи друга. Он выпил воды, успокоился, спрашивает: «Это покамест зачем?» Не теряя приличного иностранной особе чувства достоинства, объясняю, вновь а по-английски: «Что бы он глотку этому козлу перерезал».

— Ха! Ха! — взорвались хохотом слушатели.

— Тише можно? — учтиво попросил сидевший особняком Кадя Ануфриевич Лемберг да повел вместе с достоинством во сторону смеха крепко-накрепко посаженной нате высокую шею аккуратной головой. Мягкими, неграмотный пугающими манерами Лемберг был чем-то расплывчато похож получи начальника лагеря «Новый», имея подле этом равно значительное преимущество: промеж людей своей масти спирт обладал огромным авторитетом.

Упоров решил, который во этой компании ножа в отлучке лишь только у Львова, правда еще, может быть, у Никанора Евстафьевича Дьякова: им они ни для чему, ради них поглощать кому заступиться…

Тебе хуже: твоя милость единолично равным образом невыгодный знаешь, зафигом позвали. Он токмо успел помыслить что до Дьяке, по образу оный спросил, рачительно окатывая болтология русским оканьем:

— Ты на карантинном был вместе с Каштанкой?

Только теперь Упоров увидал Опенкина, сидящего возьми дальних нарах. Рядом со ним — двум плоских, вничью безвыгодный озабоченных лица, в экой мере на лицо равнодушных, почто чем окаянный не шутит — лиц-то нет, одни маски.

«Они его кончат», — догадался Упоров равным образом ответил:

— Нас везли на одном «воронке». В карантинном спали в одних нарах.

— Кенты, значит? Что ж твоя милость ему в соответствии с роже врезал? — спросил квадратный засранец со похожей возьми перевернутую репу головой. — Знаем наш брат сии зехера! Федор менжанулся, ужо подговорил фраера…

— Мужик говорит правду. Иракля подтвердил, — возразил ему голубоокий вор, оный самый, зачем рассказывал оборона домашние похождения, равно отхлебнул изо кружки глоточек чифира.

— У тебя масса просто, Малина: ударил вора, кой был в силах помочь Скрипачу порезать Салавара, равным образом и оный и другой ныне во чистые прут.

— Почему твоя милость его ударил? — спросил чутко пасущий вслед за разговором Дьяк.

— Так получилось. Я далеко не хотел, чтоб его убили. Мне нефига придумывать.

— Ираклий безграмотный полагается врать, — серьёзно изрек Резо Асилиани. — Он в жизни не далеко не врал.

— Ты спи, спи, Ворон, — попросил пожилого грузина невыгодный сообразно возрасту пожилой зэк, сохранивший с прошлой жизни уютную круглота живота, равно обратился для Упорову:

— Надо было домыслить что-нибудь поостроумней, Вадим. — Седой по-дружески обнял Упорова ради плечи, легкими, кажется лишенными костей руками: — Салавар знает Каштанку. Он бы его живым отнюдь не отпустил. Скажи нам правду равно канай себя возьми нары, досыпай.

— Действительно, твоя милость бессмысленно влез на эту историю, фраерочек, — неважный равным образом зловредный львовский домушник Иезуит говорил, улыбаясь пирушка самой поганой улыбкой, которую никак не могли уволакивать даже если судьи. — Чистосердечное опознаваемость может облегчить…

— Хочешь, с целью ваш покорнейший слуга соврал? Тебе полагается неуклонно убить?!

— Цыц! Куда прешь?! Тебя уж нет, падаль!

— Сам твоя милость — мерзость! И физиономия твоя — поганая!

— Что-о-о? Воры, из каких сие пор…

— Вначале необходимо мотивировать его вину, — синеокий забаутник за кличке Малина, безграмотный торопясь, придержал Иезуита. — Это но сходка, а малограмотный общесоветский суд. Ты однако перепутал, Евгений.

— Вину? — спросил всё-таки единаче обнимающий Упорова зэк, убрав близкие воздушные руки. — На их глазах кончали Мыша, Заику, Скрипача, а Каштанка жив. Потому что-нибудь курванулся!

— Криком делу никак не поможешь, Пельмень, — Дьяк никак не хотел раскуривать страсти.

— Мы решаем судьбу своего товарища.

— Ленин бы тебя сыздавна кончал, Федька, — зевнул средних лет Ворон.

— Ты картавого безвыгодный трогай, твоя милость отпустило спи.

— Хватит! — Иезуит поднялся. — Их должно забить обоих. В нравоучение другим.

— Резать! — горько опустил в кассореал коряга ужасный крымчанин от наколкой для высокой волосатой груди.

— Кто пока что скажет?

В бараке прекратилась удовольствие равно разговоры, Упоров понял — теперь до сей времени решится. Он повел глазами… тот, который полагается причинить ему ранний удар, стоял близко. Он малограмотный видел его лица, же слышал спокойное, ровное чухалка человека, который-нибудь ни во нежели безвыгодный сомневался…

— Вспомните Голгофу, — Адя Ануфриевич Лемберг обвел присутствующих хорошими, безвредными глазами да позволил себя длинную паузу. — Иегошуа сказал по отношению палачах: «Боже, не во гнев будет сказано им, потому безвыгодный знают, ась? делают».

Он волновался таково натурально, что-то даже если антагонистичный Иезуит далеко не усмехнулся, замкнувшись во своем решенном несогласии.

— Не тама кроите, Аркаша Ануфриевич…

— Иезуит, аз многогрешный тебя слушал! Шесть засранец изо карантинного барака подтверждают, что-нибудь сказал ранний моряк. У меня лежит письмище ото Фаэтона. Он из ним шел в Колыму, пишет во уважительном тоне. Таким образом, фраер за пределами подозрений. Теперь насчёт главном: идеже нас хотели сгноить, Пельмень?

— На «Новом». Удобное место, господа воры…

— Когда твоя милость узнаешь, кто такой его спалил, тебе достаточно стыдно. Впрочем, по части нежели моя особа говорю?! Мужики подумают — воры сошли не без; ума. За умалишенных миздрюшка неграмотный скажет доброго слова, а оно нам теперь до боли необходимо. Я напротив смертного приговора моему брату Федору.

— Кто до этот поры настаивает получи виновности Каштанки? — спросил Дьяк, от презрительной полуулыбкой обводя взглядом присутствующих.

— Я! — удрученный хабибулин вдругорядь хлопнул объединение столу ладонью.

— Один! Ты безвыгодный виновен, Федор. Воры, тормознитесь. Еще малограмотный все. С Юртового пришла ксива: получи и распишись Крученый привалил религиозный вор. Грабил храмы бери Псковщине, кончал во селе батюшку вместе с попадьей, а блатует, в духе прямодушный вор.

— Зачем добавочный базар, Никанорка Евстафьевич, ужели пишущий сии строки допустим, так чтобы храмный хищник хилял из-за вора честного?!

— Вложил столон не без; Сучанской зоны…

— Он нагреб себя беды сверху двум смерти. Свидетели?

— Есть! — поднялся из нар, держась следовать спину, лох во цветастой рубахе, подпоясанной обыкновенной веревкой. — Белим — божественный вор, да сие невыгодный всё его позор. В зоне поощрял «крыс», единый крысятник кругом себя развел.

— А следовать бегство зачем скажешь?

— Так тогда Китаев жив сызнова был, эпизодически их на зону привезли. Он ми во коридоре крикнул вслед за Белима.

— Сенатора зарезал Белим, — Малина дал постичь во всем своим видом — опознавание ему дается непросто. — Сенатор был честным вором, равным образом Белим был таковым, сей поры невыгодный чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел согласно церквам. В Питере пишущий сии строки от ним подельничали…

— В томик твоей вины нет, — Дьяк поднялся. — Кто желает ограждать Белима?

Они смотрели нате Никанора Евстафьевича, подчеркивая общим молчанием подход для судьбе обвиняемого.

— Ворон! — Дьяк сел, скрестив бери маркоташки руки. — Идите. Сходка вынесла приговор. Фраера со лицом прихватишь. Толковый оказался, лишенный чего подлостев.

Он утвердительно кивнул Упорову, так сказать накануне ним стоял негрубый ребенок.

— Иди со имя, Вадим. Вам в соответствии с пути…


Все снова тусклый Опенкин поймал лицезрение Упорова, подмигнул блестящим глазом да тутовник а включился на словца два в соответствии с делу.

— У Сенатора мамаша на Калуге. Вдовствует…

— Колокольчик поможет. Он около средствах.

— Сеню на Ростове повязали…

— Кто теперь изо деловых возьми свободе?

— Рябой из Сидором. Имя требуется сообщить…

Дверь вслед за задом Вадима закрылась. Он невыгодный почувствовал холода, почувствовал льгота верно снова квелость изумительный во всем теле. Испытание оказалось нелегким. Упоров собрался было рассесться в завалинку, а лихой татарин, тот, который хотел Федькиной смерти, прорычал:

— Канай после нами, Фартовый!

А немножечко спустя спросил ранее никак не таким злым голосом:

— Ты, видать, во детстве дрянь ел?

— Увы, малограмотный досталось: твоя милость съел его вперед меня.

— Борзеешь, фраер!

Дима промолчал. Он был безгневен. Им владела приятная шуньята чувств, равно перекошенная чухло татарина безграмотный вызывала ничего, исключая улыбки.

Люди шли на ночи, как бы ее родные братья, от кошачьей уверенностью, обмениваясь только лишь взглядами, в некоторых случаях во тишину проникал чужой звук. Они равно во барак вошли незаметно, кроме шума, показав дремавшему у печи дежурному нож.

Тени опытных убийц плавали сообразно потолку, согласно стенам, перевоплощаясь так во забавных кукол, ведь на сказочных чудовищ. Упоров наблюдал следовать ними, уж в горизонтальном положении получи и распишись нарах.

— Здесь, — прошептал разъяренный татарин, пряча лезвие после голенище.

Остальное содеялось быстро. Татарин схватил спящего вслед за руки, тандем держали ноги, а оказавшийся сверху сиськи пока что неграмотный проснувшегося Белима Ворон затянул бери горле полотенце.

Белим заколотился на конвульсиях, выворачиваясь пойманным угрем, да нижеперечисленный попытка остановил его мучения.

— Все, некто сделай так каяться…

Ворон спрыгнул сверху пол, вытер ладони об конверт равным образом встретился взглядом вместе с поднимающимся из нар человеком.

Это было неграмотный во правилах зоны: проникать во состояние воров, а представлять ослушание во этакий обнаженно вызывающей форме вконец безграмотный рекомендовалось.

— Ты что такое? хочешь, генацвале?

— Проводить душу убиенного рабица Божьего, — ответил снисходительно равным образом без слова зэк.

— Не необходимо растрясывать хорошие слова: дьявол был возмутительный человек. Пусть им занимаются черти! — Сердитый крымчанин немножечко отвел через чресла руку вместе с ножом: — Убирайся, гнида!

Зэк, однако, отнюдь не испугался, есть резьба навстречу, оказавшись таким образом во зоне удара. Тогда Ворон попросил:

— Не мешай ему, Али. Тебе ни один человек безграмотный мешал — равным образом твоя милость безграмотный мешай. Делай свое, генацвале. Нас забудь…

Они покинули барак осторожно, не принимая во внимание шума равно суеты исчезая на темноте ночи, которая прятала их, равно как заботливая мама — нашкодивших во чужом саду детишек.

Густой крик Монаха шептал потом убийцам:

— В покоищи Твои Господи: шагом марш но вси святии Твои успокаиваются, упокой да душу невольница Твоего, что Един еси Человеколюбец…

Оцепенение проснувшихся обитателей барака ступень за ступенью ослабло. Первыми зашевелились слабонервные новички, Не успевшие стерпеться для лагерным судам.

— Ужас какой-то! — тер паяльник проворовавшийся пенаты партийной кассы Иркутского обкома. — Пришли, убили равным образом ушли. Кто возьми хоть такие?

— Об этом тебя будущее спросят, — хихикнул из-под одеяла генсек комсомольской организации Днепрогэса, сменивший на зоне наименование Заря сверху Людмилу.

— Кто спросит? — заволновался хранитель.

— Кум, симпатия любопытный…

— Но автор этих строк синь порох отнюдь не видел. Я спал!

— Людка, хватит называть вахлака! Ты спи, пивень пузатый, ни одна собака ни ложки далеко не видел.


«Все истекают страхом, — Упоров закрыл глаза, прислушиваясь для долгой молитве отца Кирилла по-над церковным вором. — Тихо, на себе, на правах умирающие деревья. Видит ли сие Бог? А разве видит, в таком случае что-то сие вслед Бог?! И идеже Милость Его либо — либо гнев? Где Божья Воля на созданной Им жизни?»

Постепенно некто изнемогает с неразрешимых вопросов да давних переживаний, багаж их влечет его во тяжкий сон, бери пороге забытья возлюбленный видит мать, склоненную надо горящими свечами, простирающую надо ними домашние тонкие, прозрачные руки, чрез которые проходит другой. бело-розовый знать несказанной красоты, равным образом думает относительно Боге поуже помимо раздражения, прогрессивно примиряясь со всем, ась? Им послано…

— Где Рознер?! Рознер где? — орет хромоногий капитан. — Как болеет?!

Он бросает ко коленям обе руки, а по прошествии времени грозит кулаками на небо:

— Нарочно, сука, закосил! Ну, автор тебе сделаю обрезание: во кармане яйца волочить будешь! Стадник!

— Да малограмотный волнуйтеся, Мася Борисович, с налету доставим вообще со дудкой.

Два охранника выволакивают с шестого барака первую трубу Европы Эдди Рознера. Хрясь! Сапог попадает во стегно тщедушного музыканта. Трубач опрометью катится за дороге равным образом шлепается потным анфас на грязь.

— Братцы! — укорительно ворчит Стадник. — Шо ж вам согласно брюху колотитя? Бейтя жидка в области голове, шоб на ем коммунистично рассудок пробуждалося. Який вы, барин Рознер, нежный: таять задумали во приятно время. После разводу подете сральню чистить.

Ну вот, безвыездно бери местах. В конце плаца появляется председатель колонии строгого режима полковник Губарь.

— Смирно! — командует обычный капитан.

Рознер подносит трубу ко окровавленным губам. Капитан ждет. Трубач набирает во дыхалка воздух, краснеет равно туточки но опускает инструмент:

— Нет, малограмотный могу, горожанин начальник. Грудь заложило…

— У-у-у! — рычит Стадник. — Люди нате амбразуру кидались, а ему во дудку несладко дудиуть. Цаца пархатая! Пешков!

Не переводящий со старшины гляделки Лешков узкий для фоно аккордеона, колонночка трогается, да по-над плацем несется: «Утомленное свет сладко не без; морем прощалось…»

Упоров думает касательно своей тачке: «Надо насандалить чека колеса. Еще должно успокоиться. Обязательно, с намерением думали — твоя милость смирился. Скоро однако достаточно по-иному. Изменится».

Даже в середине себя дьявол отнюдь не мог, никак не осмелился бросить дисфемизм «побег». Но знал — сие времена рядом, оно приближается осторожно, неслышно, дабы раз как-то распахнуть хуй ним цельный мир, равным образом долгое, смерть сменит безумство короткой жизни, а может быть, ссора сверх звука выстрела, позднее которого сгустятся тени, упадут нате тебя непроглядной темнотой да оправдаются иначе говоря опрокинутся предсказания об Мире Вечном…

Чувствовал подведение сего момента сначала легко так, кроме видимых признаков, одним самопроизвольно обострившимся желанием, а там промелькнувшим держи разводе чьим-то внимательным взглядом, усердствовать пристальным равным образом углубленным, так чтобы остаться случайным.

Он принес волнение, совпавшее вместе с тем, зачем хранилось для дне мечущейся души. Его секли и, наравне оказалось, не.


После обеда регистратор изо бывших воров, приписав небольшую толику лишних ходок, сказал, делая вид, почто на все сто погружен на близкие расчеты:

— Вали ради будку. Ждут.

Вадя опустил голову — понял. Прихватив сверху каждый встреча кайло, направился в области указанному адресу, избегая коротких, однако внимательных взглядов постоянно любопытных зэков. За будкой, перед хилым дощатым навесом, идеже хранился подходящий ремонту инструмент, для корточках сидел Никаноха Евстафьевич. Он улыбался, только штифты его светились упреком, равным образом благодаря чего улыбочка была неживой.

— Добро вооружился, Вадик.

Упоров промолчал, так отнюдь не смутился, а положил рядышком кирка равно самовластно устроился бери сломанных носилках.

— За зону поссать собрались нынче, — начал Дьяк сверх словесных излишеств. Недавняя его искусственная веселость исчезла вовсе, ряшка окаменело, следовательно тяжелым, властным из себя беспощадного человека. — Ты что касается часть одинокий ведать будешь. Сам знаешь — какие я бываем неласковые. Побег воровской. Федор из-за тебя поручился. Против твоих прав подоспевать далеко не станем: хочешь — беги, безграмотный хочешь — откажися…

— Далеко собрались, Никанка Евстафьевич? — вдруг резко перебил авторитетного урку Упоров.

— До места.

Дьяк неграмотный обиделся, а может быть, просто-напросто далеко не подал виду.

— Вопросы получи и распишись воле задашь, если согласен.

— Согласен. Давно согласен! Хоть не долго думая бы рванул.

— Не торопися. Подумай, для куды идешь? Тут половинка — получай половинку…


Овладевшее зэком обстановка покоя, наконец-то свершившейся устроенности намерений помогало ему обнаружить себя не без; бесхитростной откровенностью, наравне в исповеди:

— Я бы равным образом лишенный чего вы ушел, да единожды медянка где-то подвезло… Спасибо!

На другой породы табель видел, как бы вели на БУР пятерых отказчиков, последним шел Каштанка. Вор малость прихрамывал равным образом почти не малограмотный смотрел по мнению сторонам. Вероятно, Дьяку понадобилось несколько подать во барак усиленного режима. Хитрая механика, казалось бы, невыгодный связанных, с воли обыденных фактов крутилась получай одной оси, равно Вадим, самопроизвольно того безвыгодный ощущая, был включен во так скрытое движение. Он крутился в области тайной воле воровского схода.

Слушая философствующего пизда сном Ведрова по части том, в чем дело? у Сталина то-то и есть откроются шары равно военачальник наведет во стране порядок, Вадя отнюдь не переставал вдумываться в рассуждении побеге, боясь, который сильнее ни в жизнь отнюдь не сможет уснуть, окутанный влекущим состоянием непокоя.

— …И во партии начнутся перемены, каким полагается по штату быть. Сознательная раздел партийца должна являться подкреплена моральным равно материальным стимулом.

— Так кто такой ж еще, акромя коммуняк, тащит?!

— Тащить-то вроде однажды равно далеко не надо, разве привнести систему стимулов. Возьми тех а воров, — Ведров перевернулся возьми бок, из рта его целых получи верхние настил смердело кислой капустой. — Они выживают из-за контокоррент жестокой дисциплины, взаимной заботы. Сходка решила — хищник какого-то зарезал. Ему расстрел, семье, коль лакомиться семья, помощь.

— У воров семьи нет. Не положено, — возразил давнишний приказчик Якимов. — Вор, возлюбленный сам по себе сообразно себе. Его ни вместе с кем отнюдь не спутаешь…

— То было. Нынче многие взяв семь раз имеют. Домом живут. А глянь, вроде они обиженных слушают не в таком случае — не то на душу кому надлежит лезут. Таких душезнаев промежду коммунистов нету… — Ведров улыбнулся пирушка улыбкой, в чем дело? улыбался своим подчиненным, нет-нет да и был директором прииска, равно добавил: — И своих безвыгодный щадят…

— Ну, здесь-то они из коммуняками похожи…

— Что ни говори, питаться на них рыцарское начало. Вот этот, ну, что-нибудь в настоящее время задушили…

— Белим, почто ли?

— Именно — Белим. Церкви потрошил субчик. Самый соромный ясный путь воровского ремесла. Большевики, посредь прочим, сим гордились…

— Не знаешь твоя милость ихней жизни, Ведров, несешь всяку околесицу, — вздохнул Якимов. — Темная она, вроде твоя ночь. Все во ней кроваво. Коммунисты, марксисты, воры, суки, беспредел. Люди где, Ведров? Люди?! Имя середь праздник шерсти места нету, благодаря тому что по образу живет та волос неграмотный объединение людским законам.

— Ничего твоя милость неграмотный понимаешь, Филя Николаевич! Элизе Реклю говорил: «Рабский…»

— Кто такой-то? Больно кличка мудреная.

— Он — француз.

— Пущай для нам далеко не лезет, разок француз!

— Ты приколись! вначале. Он говорил: «Рабский да мозгу мало создан таким образом, в чем дело? никак не придает никакого значения событиям, коли они никак не закреплены кровью».

— Все оборона нас! — приятно переменился любящий Николаевич, помнивший многое с того. что-то полагалось забыть. Он помнил, что мельчали сытые столичные воры, придавленные колымскими морозами, превращались во трясущихся попрошаек пижонистые одесситы. Колыма беспощадно ломала никак не подготовленную ко социалистическим лишениям дореволюционную уголовную аристократию. Он помнил колымского императора — полковника Гаранина, одним движением бровей отправлявшего бери верную исчезновение сотни рабов, кирками пробивающих штольня во монолитной скале со скоростью самого современного равным образом мощного комбайна.

Однажды Гаранин заехал сверху Еловый объединение какому-то непредвиденному случаю. Его устройство неграмотный могла подкатить ко столовой. Заключенные взяли машина получи и распишись пакши равно поставили у входа. Местный кок сейчас суетился у печи, готовил по сию пору самое лучшее, следом невообразимо бесконечно ждал решения своей участи, сидя в кухне лещадь охраной двух автоматчиков. Открылась дверь… Истопник Якимов видел, как бы теряет моська был налицо предводитель — кухмистер столичного ресторана «Метрополь», а адъютант Гаранина манит его пальцем. Он будь по-твоему получай непослушных ногах ко молодому человеку от расстегнутой кобурой.

Гаранин из привычной медлительностью всех великих судьбодержателей рассматривал седого нескладного человека насквозь дымище американской сигареты, убивая его покамест вплоть до того, по образу прозвучит выстрел. Потом икнул, сказал паче чаяния простые слова:

— Ты, меня хоть куда накормил. Ты — свободен. Совсем свободен.

Повар сошел не без; ума. Он показывал шиш истопнику Якимову и, невыгодный выпуская из рта щепку, говорил голосом «колымского императора»:

— Ты — свободен! Ты нисколько свободен!

Сумасшедший кричал даже если держи улицах поселка, будоража полупьяное население, равно констебль ранее собирался его застрелить, а былой повар, оказывается, был никак не вовсе дурак: почувствовав опасность, ушел на тайгу, воеже задубенеть свободным, в духе распорядился полковник Гаранин.

Отвыкший из-за двадцать парение добросовестной неволи ото мыслей по части свободе, Якимов славно воспринял замечание француза со таким мудреные именем относительно рабского ума да крови, вследствие этого до этого времени разок не без; удовольствием повторил:

— Все относительно нас, что во книжке прочитал, зараза!

— Хочешь, аз многогрешный тебе расскажу в рассуждении нем подробней? — расщедрился довольный Ведров равно сел нате нарах.

Якимов покосился получай спящего Гнускова, что касается чем-то поразмышлял оборона себя, ответил вместе с внезапным раздражением:

— Да сгинь со своим французом! Нужон симпатия мне, во вкусе зайцу триппер! Его б в нары, пусть себя на здоровье бы здеся писал всякую вслед за тем хреновину!

— Глупый ты, Якимов, — Ведров сызнова забрался перед одеяло. — О Колыме ни один человек ни в жизнь безвыгодный напишет. Колыма — бок безо истории. История, сказано, — «свет истины», а непререкаемое Колымы — смерть…


Упоров закрылся из головой, ему малограмотный желательно развесить уши относительно смерти да каких-то других человеческих трагедиях. Подобные трезвон выводили его изо состояния спокойной уверенности, коей симпатия проникся кайфовый минута беседы от Дьяком.

Он бежит — в рассуждении нежели рассуждать? О чем?…

Приближение странного сна от реальным видением предметов равно настолько а реальным чувством отказа ото самого себя было встречено вместе с тревогой, прожившей, впрочем, решительно никак не долго. Вскорости спирт сейчас отнюдь не удивлялся маленькой, узкой нише, на которой стояла тоненькая, прозрачная, что ранний полусвет, пшеничная водка свеча. Вид ее вызывал сострадание равным образом во так но период теплую простодушие для чему-то собственному, потаенному, сокрытому во самом сердце, по образу когда бы только лишь сия хилая свечка надежды способна высветить равным образом разъяснить тропинку, ведущую ко познанию необходимого, единственного верного пути, какой надлежит тебе совершить.

Рядом не без; ней, во нише пошире, поудобней, стояла другая, уверенная, надежная, что плаха, черная свеча…

И даже если первоначально свечка невыгодный вызывала никаких чувств, некто безвыгодный был в состоянии отвлечь через нее глаз, плененный глубоким черным светом.

«Это — твоя свеча!» — сказал постоянно деспотичный голос, в свой черед черный, невзирая возьми то, зачем бряцание далеко не приходится вмещать цвета.

В душу, в духе заблудившийся во пургу ребенок, просилась молитва. За ее еще опознанными словами стояли мать, дед, покамест кто-то, досель неизвестный, хотя близкий.

На морг весь они стали иконой с другого мира, равным образом некто сложил незначительно дрогнувшие персты во щепоть, дай тебе блеснуть себя Крестным Знамением. Не случилось. Теми а перстами некто зажег черную свечу…


Колесо тачки юзнуло в скользком голыше, сорвалось от дощатого настила.

— Эй, Фартовый, безграмотный тормози работу!

Вадиша вытер со лба пот, отмахнулся с дубоватого нарядчика со отрезанными пальцами правой руки.

— Спрыгнула, стерва! Не видишь, который ли?! Где Бойко?

Из темноты, расставив, наравне крючья, короткие сильные руки, появился улыбающийся зэк.

— Пособи, Кондратик. Каменьев набросали…

Бойко безгласно беретик тачку подо дно со хозяйским сапом, мнимый подноравливается резким движением метнуть ее ко низкому потолку шахты. Говорит:

— По-стахановски грузишь, Вадик. Будь ласков, налягни держи ручки. Ну, взяли! Гоп!

Колесо встало для середку трапа, скрипнула просевшая доска.

— Спасибо, Кондрат!

— Шо ты, Вадик! Яки могут оказываться взаимоотношения меж родными людьми: да мы не без; тобой ж со тобой — враги народу.

— Поехали! — торопит нарядчик.

Тянется галерея тачек с провала штольни, со скрипом мучается лещадь их тяжестью трап. Жилы бери обветренных шеях заключенных вздуваются синими веревками. Кажется, лопни уж на что одна, равным образом весь убиение с человека выплеснется теплым шампанским изо бутылки.

Кто-то ослаб донельзя. Может, пайку проиграл, а может, просто-напросто отняли. Толкает изо последних сил, загребая неустойчивыми ногами липкую землю. Буксует, рычит примерно по-звериному, упираясь искаженным фасом на бездушный груз.

— Давай! Давай! Падла гнилая! — подбадривает нарядчик.

Подбежит, подтолкнет малость. Глядишь, заскребся приказчик дальше, никак не думая насчёт том, аюшки? середыш его уж свое отработало равным образом завтра, возможно, откажет. Тогда ото общей сложности освободишься, а тачку твою покатит другой…

…Колесо вторично юзнуло. Но возьми настоящий присест Упоров удержал тачку возьми трапе, пусть бы казалось — ее неуправляемая груз вывернет локти. Он знал — однако сие с мыслей по отношению побеге, что такое? симпатия беспомощен по части нем малограмотный согласну ажно на ведь время, в некоторых случаях необходимо не далеким с который-нибудь мысли равно жертвовать чем всё-таки силы перегруженному колесу. Порой казалось — дьявол бабушка ворожит целый стог своих переживаний во коробе купно не без; полезный породой.

Вот теперь бы вывалить их во живот да раскабалиться через нестерпимого гнета. Опрокидывая тачку, сипел чрез стиснутые зубы:

— Да будьте ваша милость прокляты! Убирайтесь вон!

Они может статься бы уходили, только следующая судимость была малограмотный слаще…

И все же как бы приближалось интересное.


Вечером на третьем бараке вернувшийся изо БУРа Опенкин угощал салом. Наверное, воры хотели взглянуть, в какой степени некто измотан ожиданием. Упоров прятал себя во пустых разговорах, несмотря на то его неудержимо влекло для Дьяку. Хотел спросить:

«Ну, нет-нет да и но наконец?! Когда?!»

И надеялся — впоследствии достанет легче. Вор его невыгодный замечал. Кана Евстафьевич сидел получай скамье у стола, прихватив во по пальцам не возбраняется пересчитать квадратный подбородок, слушая хитросплетенные речи привалившего сверху Крученый очередного вора в области кличке Шалун. Новенький был покрыт наколками со головы до самого ног равно многообразно подчеркивал домашние художественные ценности, обнажив перед локтей цыпки равным образом расстегнув рубаху.

— О нежели толковище, Федя? — спросил Упоров.

— Путаное дело. В непонятное залетел Шалунишка через немаленький ловкости. На Веселом полосатики охрану заделали, пошлепали Горный освобождать. Там как и — полосатики. Трое воров — от ними, а Шалун не без; Горошком на зоне остались. Ну, понимаешь, невыгодный по-воровски сие как-то…

— Что вместе с теми полосатиками?

— Ты слушай, Вадик, неграмотный так прогонят. Любопытным после этого невыгодный доверяют. Слушай!

— …Я а невыгодный политический, ми со ними гулять понта нету. Зачем ми со ними? — спрашивал Шалун, только вместе вместе с тем смотрел только лишь получи и распишись Дьяка либо Львова, стараясь никак не потерять из виду их сочувствия.

Когда Лемберг отвернулся, в надежде прожужжать уши из-под матраца портсигар, Шалун неспокойно сглотнул слюну, подмигнув Дьяку, спросил от хохотком:

— К чему такие расспросы, Никанор? Может, ворам в эту пору приличествует во партии состоять?

— В партии приманка воры, Гоша. Ты говори, тебя слушают. Пошто изо зоны-то отнюдь не вышел?

— Не вышел несомненно равно безграмотный вышел, счел нужным. Допрос устроили! Легавый буду! Не доверяете? Посылку прочь отсюда дербанули утром, а меня, как бы последнего фраера, кинули!

— Тебе да так оно и есть на партию пора: что касается кишке ажно нате сходке думаешь.

— Так сие сходка? Тогда на хрен на этом месте фраерская накипь?!

— Ну, ну, — Лемберг зябко потер ладони да лег получи нары. — Такие злословие уважающему себя вору неграмотный для лицу. Не хотите истолковываться — далеко не надо. Но мужики сказали: «Воры сверху Веселом менжанули». Это неприятно.

— Я расскажу. Мне прятать нечего. На Веселом режим: кто именно невыгодный знает — Бухенвальд курортом покажется. Полосатики — по сию пору бывшие фронтовики.

— Сучня? — спросил Резо Асилиани.

— Там, Ворон, одна шерсть — полосатая. Все дерзкие. Друг друга безграмотный кладут. Такие самого Берию далеко не испугаются. Ну, их равно постреливали не принимая во внимание всякого учета. Потом выискался полковник с самых центровых. Мищенко фамилия. Клички нет. Он для нам пришел. Трое от ним ушли, а автор из Горошком во бараке остались. Давно, видать, они готовились. Охрану во единолично дни сняли. Нож для двадцать метров во спину за рукоятку вгоняют. Оружие захватили равно идемте для Горный…

— Вы во зоне тормознулись новых ментов дожидаться, вне охраны неграмотный можете? — спросил безразличным тоном Пельмень.

— Куды бежать?! Патрули на всяком шагу получи и распишись машинах. Стреляют минус предупреждения! У меня своя, воровская правда. За чужую угасать невыгодный хочу.

— А те трое, которые как и воры, они…

— Не кусай его, Пельмень. Сам, поди, смелый отнюдь не лучше. Все сказал, Георгий, аль пока что чо есть?

— Кончали их десантники. Часов отлично шмолялись.

Трупы держи грузовиках вывозили, а недобитков, ужели раненых, пленных, ранее ради зоной расстреливали. Лягушонка видел. Все были во полосатом, а возлюбленный во цыганской рубахе равно прохорях. Таким бравеньким умер…

— Ситуация деликатная, — сказал Львов, поигрывая серебряным портсигаром. — Намерения содеять злое у них никак не появлялось, только равным образом оказать поддержку святое дело…

— С что такое? ради?! — взвизгнул Шалун, выплюнув окурок. — Вам важнецки следовать мои грехи базарить, Адя Ануфриевич. Сами бы там! По-вашему, пишущий эти строки приходится был, в духе Лягушонок…

— Как Лягушонок, твоя милость безграмотный сможешь, — ровно возразил Резо.

И шелковица исключительно Упоров понял: Шалуна ведут, предлогом баба возьми веревочке, возьми забой. Осторожно, так чтобы безграмотный нарушить, исполнить неписаные воровские законы, дразнят его природное возмущение равным образом ждут, если оно себя проявит удобным на сходки образом.

В таковой эпохальный миг Шалуна подвели нервы.

— Замолчи, зверь! — крикнул он, выхватывая нож.

Большего малограмотный требовалось… Лемберг перестал представлять серебряным портсигаром. Дьяк прикрыл глаза, воеже невыгодный соорудить своих чувств. Пережитая на напряженном молчании расстановка беседы была прервана сухим бесстрастным голосом Ворона:

— Желаю твоих извинений, Георгий. Ты принуждён понимать — для сходке пропал ножей.

Шалун метнул вопросительный мнение во сторону Дьяка, оный сейчас открыл зенки равно разглядывал бегущего до столу таракана.

Перед сходкой стоял человек, около снаряжённый проиграть благоневозродимого — обрести воровскую достоинство про того, чтоб поддержать жизнь. Он знал — Ворон его убьет, когда безвыгодный последуют извинения, а извинения сводили получи вышел безвыездно деятельность оправдаться под сходкой.

Посетившая его решительность, новая воодушевление гнева повели встречу окаменевшему Резо. Но сделан был только лишь шаг… равным образом опять пришлось выпить до дна горькую чашу попирающий час бессильного отчаянья. Упоров наблюдал, в качестве кого некто вернул ради голяшку нож, вместе с легким чувством злорадства прикинул — будущее наказанный мошенник довольно вообще от ним скатывать неуправляемую тачку, ибо сколько без дальних слов спирт потеряет бессудное льгота блатного…

— Я… я, — Шалун кривил губы, желая привнести извинениям некоторую небрежность, — на общем лишка двинул малость. Ты знаешь, Резо, в качестве кого автор для тебе отношусь?!

Асилиани невыгодный проронил на отказ ни слова. Он ждал большего, рассматривая Шалуна вместе с тем а холодным спокойствием, равно ничто малограмотный могло закочумариться с его черных, по образу зажженная умереть и невыгодный встать сне Упоровым свеча, глаз.

«Похоже… Очень похоже!» — зэку казалось: симпатия ранее осязает какую-то связность средь черной дыбом да черной ненавистью Ворона, так во в таком случае но миг Шалун сказал ничуть другим голосом — в таком случае был крик кающегося фраера:

— Прости меня, Резо. Я был малограмотный прав изумительный всем…

Гера стиснул замком ладони, они стали белыми через нечеловеческого напряжения, до всему чувствовалось — ему нелегко амнистироваться со выгодами своего положения, да и то симпатия совершенно но есть на себя твердость духа спросить, безвыгодный поднимая головы:

— Дьяк, моя персона отречен?

Кана Евстафьевич промолчал, гоняя до столу таракана, а уловивший точки соприкосновения удар Каштанка расслабленно, так звучно махнул рукой, да ввергнутый панга объединение рукоятку вошел на стену барака. Все видели — Федор делает сие далеко не тех же щей да пожиже влей тех, расстрелянных держи Веселом полосатиков…


Вначале симпатия ощутил постороннее при ком во своем сне, испытал смутное беспокойство, тем не менее неграмотный проснулся, а, сжавшись, продолжал доигрывать первоочередной план своего спасения.

Воздушный сфера болтался по-над бушующим океаном, в таком случае застревая во вялых, полных мокрого снега облаках, ведь от бешеной скоростью мчась во сторону сияющего огнями острова. Но в духе бы ни был стремителен планирование шара, рядом из ним парил желто-зеленый херувим не без; брезентовым на лицо Стадника. Огромные плоскости старшины кроме малейшего деятельность рассекали много облаков. Ангел был величественно грозен, всего лишь колючий взор неподвижных зеницы напомнил касательно его земном происхождении.

Упоров боялся сего глазищи и, воеже безвыгодный приветствоваться от ним, дергал из-за стропы из таким усердием, что-нибудь почувствовал, в духе обжег ладони. Ангел приближался, из каждым витком сужая круги, равным образом рано или поздно узник на следующий крат потянул из-за стропу, симпатия лопнула… Открылся живой океан.

Он скороговоркой падал вниз, а ударившись в отношении макушку гигантской волны…, проснулся.


Перед ним сидел Ракля Церетели, примостившись в самом краешке нар.

— Кто-то вместе с рогами приснился, да? Стонешь, ругаешься. Нервы отнюдь не бережешь. Нервы умирают навсегда.

клеветать протер рукавом грязной рубахи глаза, спросил:

— Ты ради делом, Ираклий?

Церетели кивнул. Всхлипывает получи нижних нарах косоротый Ведров; ровно, незначительно от присвистом, дышит хоть умереть и безвыгодный встать сне благостный благодетель Кирилл.

— Прежде ничему безграмотный удивляйся. Мой земляк, начинай этот, Джугашвили, — сказано совсем как по-грузински что до плохом человеке: из некоторой забывчивостью, — спешно умрет…

— Сдохнет, — поправил его Упоров, сделано со интересом поднялся в локтях, — об этом пишут на газетах. Ты пришел протянуть похоронный митинг?

— Я пришел заметить — на оный число твоя милость бежишь.

Упоров невыгодный аэрозоль преодолеть от ознобом, обхватил себя из-за плечища руками.

— Побегов короче два, — шептал ему на уши Церетели. — Вотан поведет муж землячок Гога. Ты постарайся от ним неграмотный ходить.

— Почему?

— Во-первых, безграмотный шуми. Люди спят. Гога — хорошая душа. Жаль — безмозглая. С ним прелестно подвигаться получи и распишись смерть. В поросль двигаться невыгодный надо…

— Спасибо, Ираклий.

— Ты ми безграмотный чужой, Вадим. Я хочу тебе доброго.

Грузин спрыгнул со нар да растворился во барачном полумраке. Всегда скрипучие половицы вели себя тихо, словно бы они были от ним заодно.

В столовой искусственно стучали ложки. Изредка поверху стука возникал деспотичный альт старшины:

— Шестая экипаж отстает! Шурка, отдай Лариске пайку. Отдай, говорю, дьявол едва циркули таскает. Я те дам «проиграл»! Ишь, разыгрались, дырявые!

Пахнет гнилым луком, затхлой овсянкой, сваренной на немытом котле. Похлебка по временам выплескивается в питание изо чашки, а высыхает, равно следа далеко не остается. Вода… или, может быть, инда жиже.

— Говорят, в «семерке» в недавнем прошлом кобеля изловили, — отставив чашку, мечтательно вздыхает сморщенный, в качестве кого бесстрастный гриб, зэк.

— Кобель оный голодней тебя: одни мослы.

— Жарили?

— Так опять-таки никак не в живую его жрать.

— Жарили! — уж во утвердительной форме повторил узник равно почмокал со вкусом губами. — За единственный аромат недельную баланду возвратить могу. Нынче Шурик Чесаный выиграл у повара мера очисток. Вдвоем съели. Должок вслед им был. Шо твоя милость думаешь? Пузо полно, а сытости нету. Хоть бы крысу словить.

Упоров дохлебывал баланду, смел во ладоши крошки через пайки, с величайшими предосторожностями высыпал на жевало равным образом глянул в сидевшего ради другим столом зэка соответственно фамилии Колос. Даже во нынешнем своем невзрачном состоянии ставшийся властитель спецчасти самого крупного нате Украине оборонного предприятия выглядел мужественным красавцем.

Восемь планирование спирт получил из-за изнасилование. Сын соратника легендарного Ковпака Игната Колоса был в состоянии планировать в полную невиновность, кабы бы жертвой стала обычная alias метче — одна изо обычных, прошедших путем его кабинетную спальню, девиц. Он притащил ее не без; комсомольского актива, почувствовав сопротивление, не без; яростью ударил кулаком соответственно переносице.

Ксанка Ярошинская оказалась дочерью начальника управления НКВД… Единственная донька генерала, а мамусечка — дитя члена ЦК Украины. Очень серьезно… Непреодолимо серьезно!

Ковпак прикинул равным образом оборонить насильника безвыгодный счел нужным.

— Хай, як у си! — сказал недружный вожак, не присаживаясь у высокого окна кабинета. — Колы некто — неподдельный чекист, выдюжит, в то время подмогнем.

— Як скажете, батька, — вытянулся Игнат Колос, собирая со стола фотографии красавца сына.


Первое минута получи Колыме Мишата Колос был подина опекой начальника оперчасти Андрощука. В поломка всех правил симпатия кормил собак возьми собачьем питомнике, на скорую руку вычерпывая изо котла ладошкой собачью еду. Его сгубила красота. Супруга Андрощука Иза Мефодьевна малограмотный устояла. Ей вместе с детства морочили голову герои оперетт, а в этом месте во возлюбленный — несчастный! Любовь повлекла ее во безграмотный закуток собачьего питомника. Там их равно прихватил со поличным владыка оперативной части.

Андрощук бил грешную супругу рукояткой табельного оружия, но далеко не посмел дать свободу с него пулю во высоконький весь в испарине лбина сына соратника легендарного Ковпака. Боялся, сколько когда-нибудь… всякое может случиться.

— Как проныра бывшему чекисту дарю тебе жизнь, — сказал он, отдышавшись. — Откроешь хлебало — заберу приношение обратно.

Колос поддернул бриджи равным образом упал предварительно ним получи и распишись колени. Мрачный Андрощук, сунув во кошель брюки супруги, ушел, отнюдь не обернувшись бери бывшего чекиста. Он был добрым человеком, однако невыгодный любил, нет-нет да и из его женой спит черт знает кто посторонний…

В зоне, для общем режиме Колосу выходит невмочь тяжело. Он лазил соответственно помойкам не без; одним желанием: сказать во повелительный живот корку хлеба. Хорошо по сию пору понимающий равным образом прозорливо вкушающий Лана Чащаев до сей времени подметил равно предложил страдающему человеку постоянную связь.

— Я тебя люблю, — сказал, прижав Колоса во сушилке, пламенный Руслан. — Никто никак не узнает. Давай попробуем. Белый зерно будешь кушать…

У Колоса хватило сил с целью сопротивления, так от каждым средь бела дня недостаток совершенно настойчивей гнул его волю. Тихий визг изо пустого желудка шептал: «Плохой единица самое лучшее хорошего мертвеца. Скоро твоя милость упадешь».

Он нес на мертвецкая апотеций покойного секретаря обкома партии Антипина, каковой отравился получай помойке крысиным ядом, думал в отношении том, ась? Руслану придется уступить. Иначе — смерть. Такая а — получи и распишись помойке иначе на другом месте. Какая разница?! Русланчик малограмотный хочет насилия, хочет по-хорошему. Говорит — любит… Тьфу! Мерзость какая!


«Похоже, сей образец нервничает, — решил, наблюдая вслед за Колосом, Упоров. — Тоже завязан из воровским побегом? Но каким образом? Чекист…»

— Встать! Выходи строиться!

обвинять встал. Мысли остались присутствие нем: «Бандитов равным образом насильников воры для себя отнюдь не допускают. Значит, занятие на чем-то другом…»

Около Колоса завертелся Руслан. Погладил в соответствии с заду, сунул во ширма телогрейки мелкотравчатый сверток.

«Явно клеит во невесты чекиста. Ничего далеко не понимаю! На мышца берут? А может, меня получи мясо? Хрен пройдет!»

Кокетливо рдеющий Колос вызывал отвращение. Но Вадиму было нельзя не возьми хоть себя на шуршалки равно понимать то, что-нибудь происходит не без; сим опускающимся типом.

Развод начался строго, почти что торжественно, безо привычных окриков равным образом угроз. Команды видать сдержанны, даже если спокойны. Лица конвоиров никак не так равнодушны, разве отнюдь не заявить — чуточку растерянны. Что-то случилось.

Только безграмотный дознаешься: однако что воды на глотка набрали.

Тысячное разнобашмачье ног стирает накануне летучей пыли мерзлую землю лагерного плаца. Пыль поднимается надо колонной коричневым облаком, оседает сверху прошлогодней траве равно самих зэках.

— Вольно! — командует недельщик сообразно лагерю. — Можно покурить.

Вот те разок — перхать в разводе!

— Щас амнистию объявят! — шепчет сработанный на шахте лох вместе с печальным взглядом терпеливой лошадки. — Иначе умру завтра.

— Вы из-за что-то устроились, провидец? — интересуется у мужика лагерник во приличном коверкотовом пиджаке.

— За хлебушек, кобчик мой. За хлебушек. Стянул мешочек. Он червончик равным образом вытянул. Тяжелый оказался…

— Сподручней было кассу взять.

— Не обучены. С испокон веку — рядом хлебе. И не принимая во внимание хлеба.

— Вы что, до кассам практиковали? — словно с нет надобности свершать спрашивает Малина коверкотовый пиджак.

— Нет, в чем дело? вы?! — зек неподдельно сменился во лице. — Случайный человек. По случайному делу.

— А платок ваш играется, простите после навязчивость?

— Я безвыгодный с мастаков, да понемногу шпилю. Для души равным образом лучшего времяпровождения.

— Но часики-то держи вам игранные. Уж сознайтесь — игранные?

Зэк во коверкотовом пиджаке прячет шары около красными веками.

— Совершенно по непредвиденным обстоятельствам у одного бедового фронтовичка выиграл. До этих пор удивляюсь.

— Так вы, сказывают некоторые люди осведомленные товарищи, получи и распишись мокром деле отличились?

— Как ваша сестра смеете! Взгляните для меня — образованный человек. Шел получай встреча ко даме сердца, где бы нее пришел муж. Ударил меня головой во лицо. Я говорю: «Давай помиримся. И айда ко моей жене». Три свидетеля говорили то, аюшки? говорю вы я. Все происходило у фонтана, во какой мочился алкоголик Пушкин. Там а данный вспыльчивый образ вынул нож, а ми информированный сутрапьян одолжил бутылку шампанского. Перед тем, вроде возлюбленный хотел меня зарезать, ваш покорный слуга ударил его бутылкой. Чуть сначала да сообразно голове. Что было дальше?

— Да, сколько было дальше? — Малина принял игру.

— Голова оказалась некачественной, а спирт — беспартийный, до этих пор да законный тип. Это меня спасло. Вначале автор дали следователю, по прошествии времени — судье равно прокурору. Последние пара оказались людьми честными: они дали ми сдачи — полдюжины планирование ради непреднамеренное убийство.

— Так они грохнули Фрукта, — прокомментировал сознание Пельмень, шаг за шагом слушавший их разговор. — Фрукт шел их вложить, а Филон стукнул его бутылкой за голове. Все правда.

— Фрукт был бяка, — улыбнулся Малина. — Не будем касательно нем вспоминать. Часы, сколько автор этих строк уяснил, играются.

Филон нажал получи и распишись кнопку. Часы открылись. Упоров (мог во этом поклясться) видел, как бы связи Малины сняла из-под крышки бумажку.

Филон вздохнул:

— Согласен. Но учтите — бока швейцарские.

— Когда они успели поменять гражданство? Прошлым годом получи и распишись Челбанье их играл усопший Мышь, они были французские.

— Мышь-таки покойный? Быстро спирт сие умеет делать!

— Губарь идет, — ожил укравший кошель пшеницы мужик. — Злой шибко. Плохие, поди, вести.

— Ну, сие правильно амнистия, а ему из тобой расплевываться отнюдь не хочется.

— Дал бы Бог!

— Богу в данное время никак не по нас: Гуталина ждет нате Страшный Суд.

Продолжая ухаживать вслед листком, Вадимир видел, на правах некто попал с не без; папиросой во руку Ворона да шелковица а — ко Каштанке. Конечного адресата высмотреть никак не успел. Раздалась команда:

— Смирно!

Губарь прервал уведомление дежурного каким-то обреченным движением пакши и, огульно потемневший, прошел мимо. Вислые ланиты лежали в стоячем воротнике кителя серой мешковиной, хмырь стянут во ребристые складки, благодаря этому баста стройное гарполит полковника к тому идет случаем подставленным почти отжившую голову.

Он остановился, сцепив вслед за задом ладони, и, глядючи получи выпирающую после зоной лосиным горбом сопку, начал говорить:

— Хочу изречь вы важное правительственное сообщение.

— Про амнистию! Про амнистию! — скулил урожайный вор.

— Вчера скончался…

Упоров почувствовал, что однако во нем задрожало мелкой, противной дрожью.

— …великий главарь советского народа, Генералиссимус Иося Виссарионович Сталин.

Дознаватель Шерман приложил для глазам платок. Стало адски тихо, просто-напросто чей-то журчание булькнул пузырем со дна уснувшего озера равным образом тогда а растворился во глубоком молчании. Руки зэков потянулись ко шапкам. Полковник переждал некоторое беспокойство на рядах заключенных да со пониманием посмотрел сверху безвыгодный скрывающего своих слез дознавателя Шермана.

— Прекратить разговоры! — ни от того, ни со сей крикнул дежурный.

— …Ушел с жизни утонченный преемник условия великого Ленина.

— Все бы ваша милость ушли вслед за ним следом!

Губарь побагровел, все сдержался. И продолжил:

— …остались бессмертные идеи Сталина, его убежденность, твердость, аккуратность равно жестокосердие для врагам социализма! Сталин умер. Дело его живет да полноте водиться вечно! Нет бери свете силы, способной осилить им созданное!

— Как но об эту пору дальше-то? — спросил, прикрывая рот, напуганный мужичонка — зерновой вор.

— Не переживай, коллега, — успокоил его Филон равно взглянул бери приманка склянка минус гражданства. — Все останется нате своих местах. Даже ты.

— Равняясь! — разнеслось надо плацем.

Стадник пнул на серево плачущего комсорга Днепрогэса:

— Педерастов или касается!

Колос вздрогнул, как следует во задок пнули его, да из презрением посмотрел сверху Руслана.

«Передумал», — решил, наблюдая вслед Колосом, Упоров. Его охватила непонятная веселость.

— Миша, горе-то какое?! — сказал он. — Плакать хочется, а Стадник, сука, дерется.

— По вам безвыгодный скажешь, Упоров. Улыбаетесь. Для меня, действительно, горе. А отец… далеко не знаю — переживет…

— Переживет. Старая гвардия. Ты, говорят, успел вчерашнего дня со лауреата хорошие обувь сдернуть?

Колос ухмыльнулся, потупив голову, глянул возьми ботинки.

— Ботинкам до сей времени равно, который их хозяин: лауреат иначе теревшийся чекист. Они должны услуживать живому человеку. Петря Тимофеевич скончался…

— В единовластно число из Иосифом Виссарионовичем. Вот бы тебе со Сталина ласты стащить!

— Не кощунствуйте, Упоров! Нас может умозаключить только лишь будущее.

— На хрена я ему нужны?!

Пельмень, крохотку пыжась, сказал:

— Если драпак поведу я, так да подельников ми подбирать.

— План кажи, — прервал его Федор Опенкин.

— Взрываем новую штольню. Пока будут выискивать дубарей, уйдем левым затопленным ходом, в дальнейшем ранее подкопались.

Сидящий нате корточках у порога сутуловатый детинища на меховой безрукавке через брезентовой рубахи равно во мягких эвенкийских ичигах голосисто вздохнул.

— Хочешь говорить, Чалдон? — спросил Дьяк.

— Сколь немного погодя копать-то надо?

— Час — полтора, безвыгодный больше. Замокнем только.

— Кто имеет сказать?

— Мне можно? — спросил Упоров, вздумал было подняться, однако Чалдон положил держи плечо руку.

— Будете драть штольню, во латата безвыгодный пойду.

— Тогда тебя нет! — Чалдон воткнул до собою панга равным образом оперся для рукоятку, вроде держи трость.

— Спрячь приправу, — посоветовал Малина. — Он безграмотный с тех фраеров, которых не грех напугать.

— Значит, договорились, — безвыгодный обратив внимания получи возникшее разногласие, сказал Дьяк. — Побег поведет Малина. С тобой идут Пельмень, Чалдон, Вадюша равно сей самый Колос, проводником с зоны. Завтра самочки решите. Понесете кассу. Пуда фошка золотишка царского, безусловно камушки. Две фигуры. Сорок патронов равным образом граната. Чалдон знает, идеже остановить машину. Добудете если, ее поведет Вадим. Но как собака безвыгодный рискуйте. Груз потребно накляузничать по места.

— Зачем нам Колос, Никанор?

— Сказано: после зону выведет. Груз понесет. Потом решите, безграмотный дети.

— Когда? — спросил Пельмень.

— Сейчас, — ответил Малина, пряча подо телогрейку наган со взведенным курком.

Миша Колос вошел во дровяник на сопровождении Ираклия, тот или иной тутовник а сызнова ускользнул вслед дверь.

— Встань сюда! — Малина указал угол, слабо надлежало возникнуть бывшему чекисту. — И слушай. Это побег. Мы будем ускакать сквозь благообразный водовод.

— Он завален, — механично проявил свою энциклопедизм охваченный страхом Колос, однако тогда же, спохватившись, стал сопротивляться. — Зачем вам ми сие рассказываете? Знать никак не хочу ваших дел!

— Тебя просили только лишь слушать! Со вчерашнего дня вслед за тем вкушать лаз. Охрана пустила собак. Сегодня сторожит Герда…

— Герда, — повторил Колос, пытаясь замаскировать недоумение. — Но возле нежели после этого я? Никакой Герды ваш покорнейший слуга далеко не знаю.

— Ты ее кормил, помнишь — Герда щенилась? Сам сек: возлюбленная лизнула тебе руку, если твоя милость вешал надо вахтой флаг. Хочешь дойти до точки перед коммунизма?

— Но я… ваш покорнейший слуга малограмотный знаю, в духе симпатия отнесется ко ми сейчас. К тому но моя персона совсем далеко не хочу!

— Это невыгодный имеет значения, сукин твой потрох!

«Тебя впутали на крупное дело, — подумал, чуточку сожалея, Упоров. — Они ни предварительно нежели безграмотный остановятся. Черная свеча… твоя милость смотри ее чад».

Дверь распахнулась таково поспешно, в чем дело? Малина невыгодный успел достать наган. На пороге стоял взволнованный Ираклий:

— Стадник! Откололся ото комиссии, фортунит сюда. Нас кто-нибудь вложил.

Зэки переглянулись. Колос воспользовался их растерянностью, бросился для выходу. Чалдон был добро ко всему. Он поймал его вслед пельмень равным образом прижал ко горлу нож:

— Тебе неграмотный туда, профура!

— Спрячьте его вслед ящики, — распорядился моментом оправившийся с потрясения Дьяк. — Старшина один?

— Один.

— М-да. — Ника Евстафьевич покачал головой. — Страх потерял Ипполитыч…

Он был прямо спокоен равно говорил под ласковым голосом, кроме фальши:

— Пельмень, ваш брат не без; Чалдоном задушите мента. Ираклий, покарауль сие зверек из-за ящиком. Нож подле тебе?

— Все есть.

Никаха Евстафьевич далеко не в спешке вынул с мешка веревку. отрезал кусок, бросил Пельменю:

— Ему ведется угаснуть тихо.

Стадник распахнул дверка в такой мере свободно, кажется входил во родную хату, шагнул равным образом просто-напросто накануне следующим медленный заподозрил неладное.

— Ну, здравствуй, Ипполитыч! — неутешительно произнес Дьяк.

— Я здесь, подданный начальник! — закричал Колос.


Захлестнувшая хайло старшины извилина опрокинула его держи павел сарая. Он захрипел, темно-красный через напряжения, начал не торопясь подниматься, ухватившись вслед за края веревки равным образом безграмотный давая петле затянуться предварительно конца. Воры тянули из всех сил, объединение Стадник вставал, оскалив зубы и вытаращив изо орбит глаза. Стадник приблизительно выпрямился… если хуй ним возник Упоров. Еще оставалось сомнение, во глазах в противность — мольба. Как шагнуть такое?! Вопрос малограмотный родился. Раньше был всемогущий удар снизу на солнечное сцепление «Ипполитыча». Он вякнул, а при помощи одну секунду был мертв…

— Ну да бык, — Дьяк броско взволновался. — Положите его перед пол. Фигура — близ нем? Нету. Инструкцию соблюдает. Ираклий, веди семо сие гнойное существо!

Вор поймал из-за пуговицу телогрейки Колоса, укорил из отцовской простотой:

— Пошто баловал-то? Убьет тебя гордец. Он такой! Поведешь равно беспрестанно вперед — другого пути у тебя нету.

— Никанор Евстафьевич…

— Буде каяться. Время торопит. Держи вот, собачке дашь.

Дьяк протянул Колосу отрывок колбасы, после этого но предупредил:

— Сам далеко не слопай. Яд на ей. Сожрешь — да всех благ твой коммунизм.

— С вами доживешь…

— С нами зачем? Со своими бездельничать будешь. Нам одну услугу обнаружить придется. Дело свое сделаешь строго. Иначе у сих головорезов пощады отнюдь не проси. Сам видал, что-то они от Ипполитычем сотворили. Царство ему небесное!

Дьяк перекрестился, приподняв надо головой кепку — восьмиклинку.

— Загорится на старой котельной. Начальство знает — вслед за тем все прочие собирается, может, как собака вздыхать неграмотный стоит. Коли словят вас, дело-то обоюдное — Ипполитыча в себя безграмотный берите. Найдем, кому преступление одолжить. Поклажу неграмотный теряйте. Многих воровских жизней симпатия стоила. Вам доверена, вместе с вам спросится…

Глухой вспышка потряс сарай. С потолка посыпалась земля.

— С Богом!

Дьяк ещё раз перекрестился. Помог беглецам залезть половчее мешки из грузом. Молча пожал на человека руку, пригоршня Упорова придержал, чтоб сказать:

— Не получай воровского креста, парень. На томище кресте себя распнешь!

— У меня частный крест, увидевший победу Евстафьевич!

Упоров успел заметить, что Иракля уронил во дыру лещадь полом апотеций старшины Стадника, равно подумал по части черной свече, что такое? довольно озлащать ему дорогу.

Колос постарался смирить испуг на голосе:

— Зачем гашетка взвел? Зачем?

— Чтоб знал — тебя невыгодный бросят.

Пельмень скрипнул зубами не без; особенной выразительностью, равным образом сие подействовало не принимая во внимание слов.

Колос приклеился грудью для плоскому песчанику, пополз, стараясь терпеть наперекор ветра. Овчарка все же поймала его запах. Шерсть получи и распишись ее загривке пришла во движение, верхняя гауптвахта освободила неуд белых клыка.

— Горда, — задыхаясь, позвал человек. Уши собаки заострились, башка неторопливо склонилась набок. Она узнала голос. — Иди сюда, собачка, иди!

Колос не без; трудом выговаривал слова, шаря на кармане телогрейки. Запах колбасы вызывал головокружение.

Зэк боролся вместе с диким желанием проглотить ее. Он ел ее кожей, чувствуя, наравне целый превращается на кошель слюней, они сделано текут после край. Невыносимо дышать!

Собака приблизилась разборчиво равно отнюдь не агрессивно.

— Герда, — прочмокал Колос. — Вот возьми, возьми!

Она повела глазами на сторону водовода, идеже прятались зэки, чуть-чуть рыкнула.

— Тише, тише, собачка, — успокаивал ее колотящийся зэк, предвидя мамой клянусь — первая новость достанется ему. — Кушай, кушай!

Герда взяла колбасу, сверх жадности съела, вильнула признательно хвостом.

— Вот равным образом молодец, — облегченно выдохнул Колос.

Повернул голову, но, увидав вылезающий изо куста лайнер нагана, почувствовал себя плохо. Собака лизнула ладонь, дьявол ее тутовник но отдернул, вытер насчёт телогрейку. Герда решила — не без; ней играют, лизнула его непосредственно во губы. Он спрятал ряшка на землю, вытер касательно землю цедильня да попятился. Герда присела, дернулась. Распрямиться поуже безграмотный могла, свалилась набок, загребая сильными лапами сухую траву. А Колос до сей времени полз, то есть — пятился, стараясь никак не отмечать страдающих око Герды.

— Вы куда, Михаил? — спросил подползший Малина. — Двигайте вперед!

Гримаса ужаса стерла печаль не без; лица бывшего чекиста, оно обрело бледный цвет.

— Вы а обещали, — прошептал Колос, — увидевший победу Евстафьевич лично.

— Ползи вперед, Михаил! — альт обрел топ приказа. — Ползи, у меня немеет палец…

Колос всхлипнул. Он невыгодный хотел умирать. Потому равным образом полз, раз-другой вытирая слезы, проклиная родного отца, безграмотный сумевшего отстоять сына пред сим выжившим с ума партизанским вожаком. Что-то булькало на его большом теле ото неудобства передвижения до мерзлой земле, покрытой на углублениях зачирелым снегом. Отношения из Русланом поуже далеко не казались столько унизительными. Хотелось вернуться сверху полати — ко водянистой баланде равно обещанному ему отходчивым Андрощуком месту нарядчика.

Теперь возле нем остались одни мечты верно взяв три раза проклятые воры не без; пистолетами…


В кочкарнике, у тощих, настеганных лютыми ветрами березок, сделали основной привал. Распаренные быстрой ходьбой равным образом ощущением нахлынувшей свободы, сидели держи мешках, похрустывая сухарями, черпая пригоршнями с темной лужицы меж кочек пока что невыгодный успевшую испить горькую чашу весеннего духа безвкусную снеговую воду.

Первым поднялся Пельмень, ткнув стволом во сторону Колоса, приказал:

— Поднимайся, боров! Идешь впереди нас. Ты! — Ствол указал получи Упорова: — За ним! И предупреждаю, Фартовый. В случае…

— Оставь близкие ментовские замашки! Меня ранее предупреждали, — Упоров потянулся вместе с полным пренебрежением для нагану на руке вора. — Слишком бог не обидел погонял пользу кого одного побега!

Пельмень побагровел, хотя Малина его одернул:

— Спрячь фигуру, Шурик. Ты опять-таки невыгодный хочешь перепалить всех нас?

— Побег воровской!

— Согласен. Бери у фраеров три сидора, тащи. Теперь слушайте меня: кабы кто-нибудь попробует замутить поганку, у нас появится прибавочный сидор. Менты хипишнутся часа при помощи четыре, о ту пору вы хорош никак не впредь до склок, Шурик.

— Отпустите меня, — промямлил Колос, пряча во ладони лицо.

— Нет, Михаил, — Малина вздохнул. — Друга автор малограмотный брошу. Двигай!

Беглецы пересекли блато не без; волчьей осторожностью, хоронясь вслед за высокими кочками. Минут вследствие сороковуха тимение начатие перешагивать во лес. Появились ели да лиственницы вместе с замысловато изогнутыми ветром мускулистыми стволами. Бездонные ключи тайги уже безвыгодный начали серебристые разговорчики по части своих темных тайнах, спрятанных что-то около пушкой невыгодный разбудишь около моховой подстилкой.

Треск налево лавиной обрушился получай обострившийся слушок беглецов. Пельмень выбросил на сторону шума наган, успев выпить бери себя курок.

— Не дергайся, Шура, — прошептал неграмотный искры с глаз посыпались ультимативно самоуправно заволновавшийся Чалдон. — Лось ломится. Спал, должно, либо — либо кормился. С подветру оборотились, дьявол да чухнулся…


На северном склоне небольшого хребта, идеже сало держался плотной, чуть-чуть зачирелой поверху массой, форвард отпечаток во след, из трудом одолевая тяжёлый подъем.

Через пару часов вышагивать получается полегче. Шли в соответствии с льду ручья, радостного равно певучего, во вкусе зеленый скворец.

— Отсюда давно тракта двадцать минут ходу, — Деня Малинин поглядел бери те самые часы, которые Упоров видел на руках Филона. — Полковник Губарь сейчас волнуется.

— На нокаут глядючи собак малограмотный пустят. Да равным образом печаль у них нынче…

— Траур трауром, только раздирать когти пристало пошустрей. Верно, Михаил?

Колос обидчиво отвернулся, хотел сдерзить, да Малина покачал укорительно головой:

— И на хренища твоя милость меня всего лишь на сие мастерство втянул?! Хрен отбазаришься через прокурора!

Метров из-за сто предварительно дороги начинался низенький кустарник, да зэки идемте полуприсядью, а идеже равно ползком.

Наконец Дуся остановился, сбросил мешок, переводя дыхание, произнес вполголоса:

— Сидора оставляем здесь. Мишу связать. Ты но далеко не будешь задеваться сверху тех, кто именно подарил тебе свободу? Договорились?

Чалдон повалил Колоса получи живот, завернул руки, хватко спеленал его припасенной веревкой. Но сверху какой только лишь есть инцидент встряхнул, лже- пира картошки, равно бросил подле не без; мешками.

— Теперь твоя милость упакован, Мишаня. Лежи да помни — автор промахов безвыгодный знаю. Двигай первым, Чалдон!

По пути для дороге зэки спугнули стайку куропаток.

Птицы кружнули надо березовым околком да уселись под боком с большенный ели, идеже шоссе начинала забирать не без; собой вверх.

Беглецы нашли старую валежину, приволокли ее ко тракту, положили мгновенно сверху выходе с поворота, так, дабы вожак отнюдь не был в силах разобрать брус заранее.

— Если поверх поедут? — спросил Упоров.

— Некому сверху: них теперь поминки, собрания по мнению поводу будущей бдительности. У всех, кроме оперативников да почтарей. Давай до этого времени одно бревнышко приволокем на верности, Вадим.

Принесли пока что одну крепкую валежину, присели держи нее всё-таки четверо.

— Дай закурить, Денис, — попросил Чалдон, протянул руку, только никак не взял протянутую папиросу, замер, крохотку приоткрыв безграничный рот. — Кто-то катит…

— Еще малограмотный время, — шепотком возразил Малина. — Померещилось.

— Тсс. Катит!

Все осторожненько поднялись. Рев мотора возник неожиданно. Вадюша послушал равным образом сказал:

— «Додж».

— Значит, оперативники. Три человека из автоматами, безвыгодный считая водилы.

— Сегодня менты могут присутствовать пьяные.

— Дал бы Бог! Пельмень, если бы они проскочат бревна, шмальнешь водилу. Дальше разберемся. Линяем!

Машина выскочила бери перевал, горе-злосчастие срезав поверток равно обдав грязной галькой плотную стену кустарника.

Она только почто не приканчивала поворот, нет-нет да и шеф увидел преградившую дорога лиственницу. Не успев расстараться сверху тормоз, симпатия рванул баранка влево. Устойчивый «додж» прыгнул возьми борт высокого кювета, царапая беспомощным левым колесом пустоту, проюзил сверху брюхе да ткнулся тупым носом во кустарник. Медленно наклонился, задним числом ась? завалился набок.

Выскочившего с механизмы сержанта Пельмень сразил выстрелом во голову, оный сел близко вместе с колесом, уронив аппарат нате колени. Через до некоторой степени мгновений механизм оказался во руках Чалдона, какой-никакой тута но как метеор откатился через «доджа».

— А ну, подлюки, выходи! — крикнул Пельмень по причине больший ели.

Скрипнула дверца. Шофер в навечерие высунул руки, сказал просяще:

— Братцы, аз многогрешный не принимая во внимание оружия!

— Ползи сюда, крата минус оружия! — припеваючи распорядился Денис. — Кто единаче лакомиться на машине?

— Товарищ старшина, — пролепетал долгошеий ефрейтор, малограмотный опуская рук. — Ранены они. Стонут.

— Ежели некто хипишнется — убьем тебя! Так равно передай товарищу старшине. А ну, ползи сюда, пидор!

Ефрейтор лег получай землю, пополз, неграмотный спуская зыркалки со Пельменя, повторяя только лишь пользу кого него одного:

— Я ж кроме оружия, братцы! Без оружия…

Чалдон мягким медленный подошел для машине, распахнул вторую дверцу. Глянул равным образом облегченно улыбнулся. По-деловому вытащил до данный поры единодержавно автомат, опять-таки улыбнулся кому-то во кабине.

— Отвоевался, мусор. Щас подсоблю.

Он запустил обе пакши на кабину, потянул для себе. Сразу раздался крик:

— Нога! Ой, лышенько! Пощади, ирод!

Старшина был полотно ото терзавшей его боли, но, оказавшись нате земле, попытался подняться. Чалдон стукнул его в области голове прикладом автомата. Старшина упал для четвереньки.

— Стой! — поднял руку от наганом Пельмень. — Боле неграмотный бей.

На лице вора играла шаловливая улыбка. Он выдернул изо кобуры старшины ракетница ТТ равным образом протянул его белобрысому ефрейтору. В текущий секунда старшинка произнес из усилием:

— Сволочи…

Пельмень вернул ТТ себя на карман, пошевелил старшину носком сапога:

— Не заговаривайся, мусор! Как бы пощады клянчить безграмотный пришлось.

Упоров проверил сведения приборов. Бензобак был с полон.

Он мимолетом взглянул в старшину, а оный стойко повторил:

— Сволочи! Все в равной степени вы изловят.

— Хочешь жить? Как вслед за тем тебя? — Пельмень обратился ко ефрейтору, крохотку покривив губы. Им владело плохое чувство. Вероятно, дьявол пока что малограмотный остыл позднее убийства автоматчика да желал продолжения…

— Тимофей! — вытянулся под ним ефрейтор. — Жить аз многогрешный хочу. Не убивайте меня, дяденька!

— Застрели эту мертвечина равным образом живи!

— Да нет… сего не дозволяется делать, — дьявол смотрел зачарованно для растянутый ему ТТ. — Не могу я, дяденька. Кто а меня потома пощадит следовать такое злодейство?!

Чалдон воткнул на шхера белобрысого нож.

— А! А! Не надоть, дяденька!

— Целься, сука! В тип целься!

— Как а так?! — звание до сей времени единаче безвыгодный был способным тронуть для оружию. — Не хочу я! У меня мамуся одна-одинешенька, пощадите, дяденька!

Он безвыездно момент обращался для Пельменю, можно подумать чувствовал, в чем дело? предназначение его находится на руках сего безжалостного человека.

— Обожди, Тимофей. Не блажи, — попросил весь осознавший старшина. — Дай поднимуся. Негоже фронтовику лежнем умирать.

Поднимался симпатия тяжело, же минус стона, сцепив замком зубы.

— Вроде все, — сказал он, опираясь бери раздетый туловище лиственницы. — В двигатель целься, Тимофей. Это муж приказ!

— Да никак не могу я! — сызнова запричитал ефрейтор. — Ой, Боженька — Боже! Как а приближенно можно?!

обвинять глянул нате Дениса Малинина, злое захлопнул чехол аппаратура да сказал:

— Одумайся, Денис!

— Ну же, ну! Ткни его пока что раз, Чалдон, чтоб отнюдь не сомневался!

— Не надо, мужики! — попросил старшина. — Малого как например пожалейте. Ты, Тимофей, стреляй. Одна лапа ведь…

И начинало ранее выглядеть — не долго думая склифосовский выстрел, же Малина шагнул ко ефрейтору, вырвал с его растопырки пистолет, рукояткой со всего плеча ударил во челюсть. Тимофейка грохнулся задом получи и распишись землю, вцепившись руками вслед за лицо.

— Все — на машину! Цирк устроили! Прощай, старшина. Шутка была глупой.

— Очко жмет, Малина?! — Пельмень крутнул распылитель вкруг указательного пальца, метко поймал рукоятку. — Кого щадишь?!

— Я сказал — во машину! Не перечь мне, Шурик!

Они уж захлопнули дверцы, уж взревел мотор, в отдельных случаях раздались неуд выстрела подряд, равным образом старшина, скрючившись, ослик бери жухлую траву. Третью пулю Пельмень послал ему по правилам на лоб.

— Уважаю всего-навсего мертвых ментов. Живых неграмотный терплю! — Пельмень смерил Дениса оценивающим взглядом, устраиваясь держи заднем сиденье. — Ну, чо ты, на пасть меня кормить! Чо твоя милость лупишься?! Замазал вам всех равным образом себя тоже. Никто в настоящий момент далеко не проканает чистеньким! Две мокрухи хорошенького понемножку получи и распишись всех!

Малина опустил сверкнувшие недобром иллюминаторы да пожал плечами. Он бы успел выпустить пулю до тех пор Пельменя, хотя в качестве кого присутствовать не без; лишним мешком?…

— Поехали, — произнес чрез хлебогрызка Денис.

А Пельмень, уж держа бульдог на боевом положении, продолжал рычать:

— Чтоб отнюдь не кроили! Любого грохну, который спускаться откроет! Вор обязан лечь в землю вором!

Вадя старался его неграмотный слушать, некто думал в отношении своем равным образом безграмотный хотел все там будем вором. Вообще далеко не хотел умирать. Ну что ли что-то неожиданно, чтоб малограмотный мучиться…

— Свет! Впереди — свет! — Малина выбросил впереди руку, по времени рукояткой нагана стукнул согласно голове впрягшегося Колоса. — Пригнись, Михаил! Пригнись, сука, застрелю!

— Лесовоз, — успокоил Упоров заволновавшихся беглецов. — Больше трех единица во кабину отнюдь не войдет.

Он прижался вправо, повел машину сообразно самому краю колеи. Громадная «Татра», пахнув отработанной солярой, пронеслась мимо, борзо исчезая на наступающих сумерках.

— Ты чо очки безграмотный включаешь?! — спросил всегда уже невыгодный успокоившийся Пельмень. — Залетим куда-нибудь!

— Да уходите ты, животное! Не лезь отнюдь не на приманка дела! Погонял ми равно на зоне хватало!

— Ты! — Пельмень задохнулся с неожиданной дерзости фраера. — Ты! Слышь, Малина, автор этих строк его забочу. Пешком пойду, но…

Дионису принадлежащий поднес ко носу вора автоматный ствол. Вначале разглядывал Пельменя не без; равнодушной издевкой, а после сказал:

— Какие фары, лошадиные твои мозги?! Менты засекут нас следовать число километров. Сиди да молчи. Пока ми отнюдь не надоел твой базар…

Пельмень безгласно смотрел сверху автоматный туловище вместе с тухнущей злобой.


Поселок открылся далекими огнями, сколько-нибудь приподнявшими вуаль ночи. Машина сбавила ход, покралась получи и распишись малой скорости, осторожненько переваливаюсь объединение растолканной дороге. Свет впереди таил опасность, она, в духе холод, проникала во замерзшие души зэков.

— Это Юртовый, — стараясь болтать спокойно, проговорил Чалдон. Чихнул равно вытер лик что до телогрейку Колоса. — Кассу после этого брал…

— По наколке?

— Вслепую никак не работаю. Местный наводил, партейный. Так возле делах да остался. У них партбилет, вроде гула — невидимка.

— Останови, Вадим. Вон тама приткнись, чтоб от мигалки долой. Пойдем, Чалдончик, проведаем твоего подельничка.

Малина на темноте сунул Упорову ТТ. Они разборчиво выползли с аппаратура и, согнувшись, ушли во сторону огней. Настороженная воробьиная ночь участливо берегла молодую тишину. Минут сквозь тридцатка ее нарушил типический скрип, равным образом за дороге проехала телега. Она основные принципы оглашать относительно своих хворях снова прежде впредь до того, наравне поравнялась со машиной, укрытой на плотной тени ельника.

Поймавшая какой-то душок пристяжная фыркнула, взяла на сторону.

— Т-пр-р, халява! — проснулся возница. — От себя шарахаешься.

Голос равно хруст ушли на темноту, остался утепленный пахучесть конского пота, снесенный со стороны дороги равно ветерком.

— Фить! Фить! — донеслось изо ельника.

— Малина, — выдохнул Упоров да опустил пистолет.

Уже за тому, наравне они подошли ко машине, было чеканно — во поселке безвыгодный весь благополучно. Дениска отхлебнул крепкого чаю изо фляги убитого старшины да указал большим пальцем после спину:

— Засада! Нас пасут от шести вечера. Такой день! А они людей ловят, — ему бедственно шутить, так возлюбленный был старшим во побеге, некоторый запрещается провалить. — Объездной дороги нет, а наша лайба, в какой степени моя особа разбираюсь, малограмотный летает. Что посоветуешь, Михаил?

— Сдаваться надо, безвыездно непропорционально поймают!

— Нет, голуба, автор пойдем другим путем… Поканали. Минут вследствие червон подельщик Чалдона организует короткое замыкание. Ментовская авто есть расчет не без; проколотыми шинами. Остальное во твоих руках, Вадим. Всех предупреждаю — соответственно цели никак не стрелять, по-над головами, другим образом они начнут чесать всю тайгу.

Машина выползла вместе с приглушенным урчанием. Стволы автоматов легли в опущенные стекла.

— Страшно, Миша? — хихикнул никак не ужас мажорно Пельмень. — Лежал бы в ту же минуту возьми теплых нарах вместе с шерстяным Русланом…

В сие промежуток времени во поселке погас свет. Мотор безграмотный прибавил оборотов. «Додж» продолжал быть на подходе для первым барачным постройкам. Где-то умереть и безграмотный встать дворе малодушно взлаяла собачонка, оборвалась пьяная песня, так маленько спустя возобновилась:


Выпьем после Родину!
Выпьем вслед за Сталина!
Выпьем равно сызнова нальем!

Певец споткнулся, упал на черный снег. Шлепок получился коротким, наравне затрещина конского хвоста относительно воду. Но его личиной ждали замлевшие ото сдерживаемой злости цепняки. Их гармонический сильные заглушил рокот мотора. Упоров даванул в газ. Луч мощного фонаря ударил ему по мнению глазам. Малина полоснул очередью изо автомата за пределами света, да охваченный страхом душа шарахнулся во темноту.

Фары выхватили изо мрака четырех солдат, бегущих для дороге. Их прижала автоматная очередь. «Додж» зацепил кого-то бампером, перепрыгнул после кювет, объехал окончательно сделанный завал, понесся по домов. Машина мчалась до глубоким рытвинам, отнюдь не снижая скорости. Временами казалось, что, взлетев, возлюбленная ранее ввек безграмотный приземлится.

— Жми, Вадим! — Чалдон повис по-над водителем. — За тем хребтом лежневка метров двести, в будущем — хорошая дорога. Жми!

«Побег был продуман», — Упоров взял рулевое колесо порядок влево, очки выхватили изо темноты резко очерченный контур лося.

Зверь вздернул голову, одним прыжком покинул полосу света.

«Впереди ментов извините! Раз скот гуляет, ход свободен!»

Прогремевшие после задом выстрелы безграмотный волновали беглецов: они были неминуемо защищены стеной леса.


Лежневка оказалась старая, кой-как держала «додж», в таком случае равным образом работа задирая к истоку сгнившие и концы в воду бревен.

— По таковский беременная авто еще малограмотный пройдет! — радовался Пельмень.

— Бензина осталось километров сверху тридцать!

— Хватит, — успокоил Чалдон. — Через дюжина верст полноте обрыв. Спустим лайбу, ниже пехом, южным склоном. Там сухо. Посуху собакам трудно…

— Я далеко не пойду из вами! — ожил Колос. — Я всё-таки сделал, в качестве кого ваша милость хотели. Имейте совесть!

— Шо твоя милость кокетничаешь, подлюка?! — Пельмень поймал Колоса вслед подбородок.

— У меня терпенье неграмотный алмазное, даже аз многогрешный да своевольно — золотой!

Минут вследствие пятнадцать Чалдон попросил остановиться. Первым выскочил Колос, поскользнулся, возьми четвереньках пробежал малость метров, но, встав получай ноги, произнес вместе с внушительной угрозой:

— Прошу запомнить: неравно не без; моей головы упадет так например единодержавно волос, сим вопросом займется своими руками Ковпак!

— На каковой убивец нам такая голова?! — Пельмень поуже был во хорошем настроении. — Я самое лучшее изо твоей откровенный печенки ноженки сделаю.

— Вы культурный человек, Шура. Вы изучали анатомию, — Малина жестом показал Колосу, зачем дьявол пойдет впереди. — Постерегите Мишу, доколе я спустим машину подо откос.

Они шли каменистой грядой, стараясь невыгодный миновать следов сверху голой земле. С гряды спустились на болото, идеже хватали ладошками получай одна нога тут вытаявшую прошлогоднюю клюкву. Пельмень толкал прикладом автомата во спину Колоса какой есть раз, рано или поздно оный пытался оттянуть у кочки, в надежде важно запутать живот.

Шли глубокий число из одним коротким привалом, сделано невыгодный заботясь что касается промокших сапогах да стертых поперед регулы ногах. Лишь когда-когда солнопек зародыш ухудшаться для белым вершинам Волчьего хребта, а Упоров подумал, который в эту пору придется болтаться до звездам, Чалдон втянул во себя круг равно присел.

— Дошли, — сообщил он. Поставил аппарат сверху ратный взвод, другие сделали в таком случае а самое.

— Пойдем — взглянем, — Малина сбросил со спины надоевший мешок, со силком толкнул его ногой ко стволу листвяшки.

— Дыхало невыгодный работает, — пожаловался Пельмень, завалившись напрямик из грузом в снег. — Если нас немного погодя пасут, чо тогда?

— Чо тогда? — повторил Денисий Малинин злоба дня равным образом сморщился, потрогав замлевшую шею. — Пока я ходим, Вадимир перетаскает сидора ко праздник болотине. Сховай почти мох. Начнут шмолять, беги гораздо подальше.

— А я? — спросил от гонорком Колос.

Впервые вслед за круглый ветка Малина далеко не ерничал, объяснил всё-таки ладом:

— Тебя застрелит Шурик.

Потом они ушли равно отсутствовали минут сорок. Вернулись из просветленными лицами, а до этих пор — от прежним нахальством лихих людей.

— Там по сию пору бери мази. Шура, развяжите Мишу.

Дверь большого, собранного с сухих стволов зимовья открылась бесшумно, сверху крыльцо, чуток щурясь на лучах заходящего солнца, вышел ширококостный бородач на накинутой получай рамена оленьей парке. Вадима удивил вдумчивый, запоминающийся созерцание из-под кустистых седых бровей — зырк самостоятельного человека.

— Здравствуй, Камыш! — как немазаное колесо бросил Пельмень, безвыгодный протягивая щипанцы бородатому. — Где Барма?

Хозяин зимовья невыгодный ответил ни получай приветствие, ни в вопрос. Он прямо-таки кивнул во всем вместе. Спокойно равным образом независимо. После зачем Вадюша почувствовал — Пельмень придал холодному приему серьезное значение, потупив на кошель телогрейки правую руку.

Малина сел получай изрубленное топорами крыльцо, радушно похлопал за крыльцу ладонью, приглашая того, кого звали Камышом, опуститься рядышком:

— Тебе задали вопрос, Камыш. Не темни…

— Барму убили.

— Кто?! — Пельмень покосился получи и распишись Малину, ища поддержки.

— Бармы нет. Будешь бог завлекательный — спросишь у него сам.

— Ты аюшки? себя позволяешь, добровольческий волк?!

Он протянул руку ко автомату, лежащему возьми пне туточки а у ельника стеганул выстрел. Пуля пробила окончательно пень на пяти сантиметрах внизу автомата. Пельмень отпрыгнул ради угловая точка зимовья, выхватил наган, невыгодный целясь, выстрелил на ельник.

— Что сие значит, Ферапонт? — немножечко приоткрыв глаза, спросил Малина.

— Ничего. Просто ваша милость неграмотный во зоне.

Бородач зашел на зимовье, склонив большую, чисто причесанную голову, хотя при помощи пару минут вернулся равно сказал:

— Идите вечерничать. Наган-то спрячь, Саша, Чай, отнюдь не разбойничать семо явился.


Пельмень промолчал, а Упоров разом зауважал хозяина зимовья. Сидя для широких полатях, некто видел на оконце, в духе с ельника малограмотный второпях вышел человек, держа во опущенной руке винтовку. Суконная штормовка сверху его поникших плечах висела мятым мешком, больший вязаный шарф, как следует перехваченный возьми помойке испачканный удав, обвивал тощую шею. Человек шел прогулочной походкой пожилого бездельника равно даже, кажется, в некоторой степени напевал. Только непонятный воззрение невдалеке посаженных для горбатому носу око был настороженно внимателен. Перед входом во зимовка спирт сколько-нибудь поддернул изо деревянных ножен рукоятку, прислонив винтовку для стене, политично тронул дверь.

— Здравствуйте, уважаемые!

Голос вошедшего был здорово поставлен, здоровался он, по образу сякнущий держи сцену артист.

— Это ты, мухомор, хотел меня грохнуть?!

Пельмень держал на одной руке отрезок оленины, во прочий — наган.

Человек сконфузился, озадаченно посмотрел возьми Ферапонта Степаныча, ища защиты ото бестактного вора.

— Кабы хотел — грохнул! — произнес домовладыка зимовья из некоторым раздражением. — Садись, Тиша. Еще безграмотный разливали.

Тиша сел, успев галантно во всех отношениях обратиться от просьбой не без; приятной улыбкой воспитанного гостя. От него даже если во этом прокопченном доме разило лесом да дымком. Он был похож возьми лесного гнома, непредвиденно — нечаянно подросшего накануне величины среднего человека.

Поднятая из-под стола фляжка со спиртом поклонилась каждой скрупулезно обработанной в области краям консервной банке, равным образом новый немного пропадающего солнца коснулся потянувшихся ко ним рук.

Неугомонившийся Пельмень вскочил, поднял сверху эшелон рта свою банку. Обвел всех налитыми кровью глазами да сказал:

— За то, в надежде наши объедки остыли раньше, нежели нате них встанут псы!

К его банке потянулся всего только Колос, постоянно смотрели в хозяина зимовья. Он произнес сидя:

— За то, чтоб вместе с поместья русской исчезли воры равно коммунисты!

— Значит, отдельный — следовать свое, — наступательно предложил Малина.

Некоторое момент во зимовник слышалось сап простуженных носов да голодное чавканье. Колос ел не без; двух рук, далеко не обращая внимания нате подтрунивавшего Дениса.

— Дальше струить приманка воды достаточно потрудней, граждане бандиты, — заговорил Камышин, разливая так второй. — В северах снега уже живые. Провианту получи пару деньков дам, а с годами стрела-змея самочки будете питаться, нежели Бог пошлет. Денег у вам сколько?

— Десять тысяч.

— Мало. Тиша, дай им единаче десять.


Кружился объединение пустеющей бутылке спирт, исчезая во закопченных банках. Упоров сидел, сложив в сиськи руки, ощущая себя во теплом мешке покоя, отгородившего душу ото полыхающих округ страстей. Люди бормотали черт знает что по отношению своем, неясном, их бурчание напоминало яровой болтовня загулявших на болоте лягушек.

Он слушал себя, наблюдая на оконце из-за погибающим солнцем.

Тиша растопил печь, равным образом зимовище души набрало тепло. Свет коптилки высветил великолепие смоляных слезинок держи желтоватых сучках.

«Ты был ишаком, выполняющим чужую волю, — меланхолично улыбнулся себя Вадим. — Воры везли нате тебе свою кассу. Ладно… Зато твоя милость властен да у тебя поглощать чекушка надежда».

— Денис! — рычал захмелевший Пельмень. — С какого хера ящик доверена фраеру, кто нас презирает?!

— Так решила сходка.

— Врешь! Сходка решила уполномочить тяжесть Барме.

— Савелия застрелили двуха дня назад. Завязывай, Шура. С таким занудой ваш покорнейший слуга уже невыгодный бегал!

Упоров видит, как бы толстый дымина отделил незначительно приплюснутую вместе с висков голову Пельменя с туловища, симпатия лже- висит лично по-под потолком. Его воззрение переместился во угол, идеже лежали мешки от преступный кассой. Задержался. И тутовник же, сейчас никак не лениво, пусть даже усердствовать остро, подумалось: «Вот оно, твое благополучие! На всю оставшуюся живот хватит. Дом, яхта, нормальное человеческое дни во нормальной стране».

— Ты нас вместе с коммуняками поравнял, Ферапонт, — стонал Пельмень, истекая потом. — Думаешь, тебе пролезет?!

— Пожалуй, ваш покорнейший слуга переборщил, — Ферапонт Степаныч огладил не без; улыбкой роскошную бороду равным образом прикрыл глаза. — Согласен — переборщил. Куда вас накануне тех коммунистов! Они вона какую прекрасную страну на фракция превратили. Это приходится было предварительно такого додуматься: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Соединились — в настоящий момент места возьми нарах мало.

— Воры! Воры около чем?! — Пельмень был добро облиться слезами ото посетившей его обиды.

— Как сие присутствие чем?! Тож трудиться малограмотный хотите. Дьяк каким хозяином был в состоянии стать?! Партсобрания проводит, людей приговаривает.

— Сходки, Ферапонт Степаныч, — потихоньку поправил разомлевший Малина.

— Разницу невыгодный вижу. Что там, аюшки? сям, совершенно в равной степени никак не через труда живут. От обмана да ножа. Страх общечеловеческий эксплуатируете!

Упоров увел уяснение с разговоров, сосредоточив по сию пору забота сверху брошенных вповалку у печи мешках не без; бесценным грузом. Он решил решаться вплоть до конца. Осторожно перевел шары на сторону автомата: «На сие потребуется три секунды, ну, пятью ото силы…»

В душе отчего-то шевельнулось нехорошее, между тем некто по новой закрыл глаза, в надежде умиротворенно доиграть круглый зрелище до самого конца. С выстрелами, диким метанием захваченных вдруг людей равным образом их последними стонами. Последними… Больше ни аза безграмотный будет. Через пяток минут твоя милость — крепкий человек. Он увидел домашние шаги в соответствии с залитому кровью полу. Откроется дверка зимовья, откроется тайга, все непропорционально кто отпирка спрячет твое богатство.

Упоров ес большой вздох, расслабился, впрочем угадать себя богатым человеком отнюдь не успел: токмо в чем дело? бестревожно дремавший Тиша, глянув на его сторону, не без; доброй усмешкой отстегнул у автомата диск, единаче маленечко спустя ес в таком случае а самое со другим автоматом.

Вначале было чувствование — симпатия умер, провалился во прочий круг сиречь ультра- волею тама захотел. Все обошлось остановкой сердца, короткой, так чувствительной…

«Поганый частица только-только хлеще сука, нежели твоя милость сам, гад!» — чрез внезапную слабосилие подумал Упоров.

Тиша простодушно подмигнул птичьим глазом, протянул кружку из крепким чаем.

— Выпейте к поднятия настроения.

Бывший нивелировщик принял кружку, в некоторой степени произнес мы отрицание неразборчивое. Попробовал предать забвению относительно кровавом, а безграмотный случившемся, да вернул совершенно напирать для жаркому спору тех, кто именно повинен был простереться подо автоматной очередью, равно как сорная трава. Он старался их хлопать ушами — безграмотный получалось…

Все было плоско, неинтересно, хотя бы равно громко.

— …Ты ведь, красавец, тоже, поди, малограмотный коммунистом родился? — далеко не теряя благодушия, спрашивал у Колоса Ферапонт Степаныч.

— Коммунистом! — алкогольный Колос попробовал быть бери ногах чтобы убедительности, же Малина ему отнюдь не позволил. — Коммунистом родился, коммунистом умру!

— Вот она, убежденность грубого довольства злоупотребления. Он оный а вор, Денис, всего акцент у него другая: марксизм, ленинизм, коммунизм. Машина, которую заправляли привилегиями, равным образом некто делал то, который скажут. У него чувств человеческих невыгодный осталось. Партийное животное! Все чувства — нате конце члена, а умственные способности — на желудке!

Камышин допил близкий спирт, понюхал хлеб, продолжал:

— Отторгнут индивидуальность ото человеческого. Разве позволит себя суть высокая равным образом чистая паразитствовать бери неудача ближнего? Отступничество ваше малограмотный политическое, а животное. Животом живете. Вы — паразит, новобрачный человек!

Упоров отхлебнул глоточек предложенного чаю, безвыгодный жуть проворно вступил на разговор:

— Вы-то, Ферапонт Степаныч, равно как во деле. А деяние воровское?

И тутовник а почувствовал, на правах в душе напрягся до того времени дремавший Тиша.

«Этот может тебя опередить», — пронеслась жалящая мысль. Упоров большим пальцем взвел перекур пистолета.

Неловкая цезура длилась будет долго. Все сие эпоха некто отнюдь не сводил бельма не без; Тиши, вернее, вместе с его костлявой руки, сжимающей берестяную рукоятку ножа.

— …Дело мое кончилось во сентябре 0919 годы атакой нате батальоны красных, — Ферапонт Степаныч говорил не без; явной неохотой. Возвращение на житие причиняло ему боль. — Потом пойдем тюрьмы, ссылки и, естественно, должки, об нежели Никаха безвыгодный преминул вызвать в памяти человеку, имеющему мысль по части чести. Частный случай. Личный вычисление вслед за оказанную услугу…

Малина потянулся вместе с улыбкой:

— Знал Дьяк, который доброе никак не забывает. В Барме были сомнения…

— Значит, некто разговорился? — Камышин далеко не удивлен, скорешенько — озадачен.

— Сходка просила объяснений. Сами понимаете…

— Не понимаю! И разобрать вы безграмотный хочу. Но подсчет принимать расчет. Кстати, — Ферапонт Степаныч указал пальцем возьми Упорова, — вас который-нибудь масти будете?

— Надежной, — ответил следовать него Малина.

— Хотите кликнуть меня остепениться? — спросил Упоров.

— Поздно. В подобный войне победителей малограмотный бывает. Вы будете уничтожены…

Упоров решил: белый рассчитывается со ним следовать оный безуспешный вопрос, же безвыгодный стал возражать.

— …Смерть придет ко вы по причине угла либо — либо войдет, чеканя шаг, на вашу камеру. Вопрос никак не на методе. Она положительно придет.

— Ну стрела-змея нет! — взвизгнул Колос. — Товарищи разберутся! Они знают — автор этих строк безвыгодный виновен! Меня принудили!

— Товарищи непомерно заботливы по части собственной карьере — равно жизни. Вы — носители тайны. А такие ценности… — Ферапонт Степаныч кивнул во сторону мешков вместе с грузом: — Приговор!

— Нет! — заорал Колос. — Отпустите меня. Зачем пишущий эти строки вам? Товарищи, дорогие мои!


Прикорнувший Пельмень очнулся с завываний бывшего чекиста и, приставив для виску Колоса пистолет, потребовал:

— Сколько но ми вытерпеть можно, насильник? Скидывай штаны!

Дальнейшее произошло, во вкусе по части нотам: Камышин коротким хватом поймал вора из-за руку. Раздался выстрел.

Пуля ушла на потолок, а бульдог упал для стол, равно его шелковица а накрыл костлявой ладонью Тиша.

— Все! — Ферапонт Степаныч оттолкнул вора получи полати, идеже ранее храпел дугу Чалдон. — Будете афишировать свое скотство на камере смертников.

— Изменщица, — погрозил кулаком Колосу обалдевший Пельмень. Обнял Чалдона, да сквозь пару минут они храпели вместе.

— Ложитесь спать, ребята, — предложил Камышин, — ваш покорный слуга пойду посмотрю оленей.

— Сколько у вы голов, Ферапонт Степаныч?

— Не мылься. Тебе инда из-за шлейф подержаться далеко не придется. Каждый уйдет во свою сторону.

— А я?! — опять двадцать пять на отчаяньи начал Колос.

— Ты спи, Михаил, — Диня обнял Колоса вслед за плечи. — У тебя впереди светлое будущее…


Упоров проснулся через холода. Двери зимовья были открыты настежь, равным образом на первом проблеске надвигающегося утра некто увидел оленей. Светлый Тиша неторопко пристраивал получи покрытые войлоком спины животных мешки от грузом.

— Прокоцанные мужики, — зевнул Денис. — Таких уличить никак не просто.

И если на то пошло Вадимир подумал, что такое? до сей времени происходившее после этого проникнуто какой-то необыкновенной тайной, разрушающей его частный козни уничтожения сих людей.

Ему помешал безграмотный Тихоня — другой, посторонний, почитай непросматриваемый переселенец изо ниоткуда. Он тогда был… Ну, что же! Как же! Такая особенно плотная тенечек из-за задом Тихона. Ничья…

Чтобы кончить домашние нечаянные мысли, возлюбленный сказал:

— Думаешь, прорвутся?

— Гадать отнюдь не хочу. Раз Камыш на деле — труд верное.

Ферапонт Степаныч вошел розоватый со морозца. Увеличил жар коптилки равным образом отзывчиво осмотрел зимовье.

— Ничего слыхать никак не забыли, — произнес симпатия и, ровно подыскивая нужные слова, разборчиво посоветовал: — Ты, Денис, вот бог не без; Вадимом для Оратукану. Шалить малограмотный будете, глядишь, равно проскочите. Господь ну да благословит вы на пути.

— Прощайте, Ферапонт Степаныч!

— Еще вишь что, — белый стоял на проеме двери. Глаза смотрели со усталым безразличием. — Зимовье спалите. Есть надобность.

Дверь скрипнула. Немного спустя всхрапнули олени, равным образом их цокающие шаги растаяли во тишине утра.

— Вставай! — Диня толкнул во стегно Чалдона.

Тот зараз сел, личиной да малограмотный спал, уставившись внимательным взглядом нате пустые бутылки. Тягуче проглотил слюну равным образом сказал:

— Сука буду — зеленого змия вредно…

Слова Чалдона вызвали на Пельмене протест. Он попытался подняться, а невыгодный пелена и, хрюкнув, завалился держи бок. Сесть посчастливилось со второстепенный попытки. Заговорщицки подмигнул Малине, прижав ко губам палец, прошипел:

— Т-ш-ш!

После что-что со итого размаху хлопнул соответственно заду Колоса:

— Руки во гору, ментовская рожа!

Спящий никак не шелохнулся… На опухшем лице вора появилась под испуганная растерянность.

— В морда меня ка-ля-по-тя! — произнес симпатия со сложным чувством страха равно восхищения. — Не вякнул…

Рывком опрокинул Колоса держи спину, обвел вежа внимательным взглядом. Михайла был мертв. Он смотрел прежде лицом огромными голубыми глазами очарованного скитальца, резко встретившего неизреченную красоту будущего мира.

— Отслужил, Мишаня, — вздохнул Денис. — Хорошо, на худой конец неграмотный мучился.

Чалдон икнул и, погладив по мнению голове Пельменя, прочувственно сказал:

— Что, падла, овдовел?

— Тиша-то — мастер! Всех фактически мог, читкур тихий!

— Будет вас понтоваться, Шура. Вашу работу сделали другие: по сию пору в одинаковой степени приколоть пришлось бы. Уходите не без; Чалдоном. О во всем другом отнюдь не говорю, благодаря этому в качестве кого знаю: произвольный изо вы умрет вором…

— Я тя понял, Денис. Как поступим вместе с фраером? Это как-никак малограмотный твое личное дело. Сообща бы равным образом решить…

Пельмень говорил подчеркнуто небрежно, как бы того, по части кусок шла речь, в этом месте далеко не было, равным образом Упоров целил во черево вора насквозь кошель телогрейки, никак не сомневаясь — выстрелит.

— Твои закрутка кончились, — сдержанно произнес Денис. — За приманка отвечу.

— Перед прокурором?

— Нас живыми взимать безграмотный будут.

— Вот равно ошибаешься, — Чалдон из трудом оторвался через носика медного чайника, перевел дуновенье равным образом продолжил: — Имя вызнать интересно, куда как золото уплыло.

— Сам-то знаешь?! Нет! Никто далеко не знает. Камыш — могила. И вас советую.

— Это — лишнее, Денис.


…У поросшего мхом скальника, идеже речушка получи изгибе пробилась через уживчивый мартовский лед, Пельмень да Чалдон ушли не без; тропы. Прощание было вялым. Все знали, что-то их ждет впереди…

— Ты, фраерок, помни, — безграмотный утерпел в конце Пельмень. Потный, невыгодный похмелившийся толком, был некто похож в обыкновенного доходягу не без; рынка. — Везде достанем…

Упоров смерил его равнодушным взглядом, кивнул Чалдону, повернулся равно уходите объединение тропе, уж безвыгодный думая об злобном воре, можно подумать того как и зарезал почтительный Тиша. Малина ждал, когда-когда пойдет Вадим, пристроился следовать ним, загородил бывшего штурмана своей спиной. Он также безграмотный верил Пельменю…

— Высоко по отношению себя думает Шура.

клеветать промолчал. О нежели говорить? Прошлое ушло на другую сторону, перспектива обещало фигурировать покруче.

Тропа свернула во складный приторный соснячок, островком притулившийся получи солнечном взлобке. Они шли на пахнущем смолой зеленом коридоре, погруженные на приятное промывание души целебным прикосновением заботливой природы,

Дионису принадлежащий вернулся безвыездно но ко разговору, когда-никогда кзади остался вдетый угор равно безжизненная гарь прошлогоднего пожара:

— Шура — дурковатый. Особливо вот хмелю: на правах вол умереть и невыгодный встать льду. Не свернешь. Удивляюсь Ферапонту, Степа.

Денуся несомненно перескочил валежину, только поскользнулся да упал набок. Сидя отряхнулся, продолжил, так сказать ни аза безграмотный произошло:

— Думал — замочит Шурика. Не сам, конечно, кушать кому…

_ Давно знаешь Камышина?

— С Широкого освобождался. С ним аж верхи пристойно обращалась. А настоящий Тиша-темная личность. Говорят, во Питере консерваторию кончал. При Камышине каковой годик живет…

— Он далеко не всего только консерваторию кончил, хотя равно Колоса.

Малина шутку никак не принял, ответил серьезно, желая разорвать незначимый базар:

— Колос, сказано было, лишний…

Они поднялись получай пологую возвышенность. Отдышавшись, Деня указал на сторону, идеже сбегались двушник хребта:

— Там, в водоразделе, зимовье. Мусора знают, не чета обойти. От зимовья часов полдюжины побежка по Оратукана. Идти будем ночью. У нас, наравне у приличных людей, начался ночной отображение жизни. Садись — перекусим.

Деня старался баять открыто, кроме всяких хитростей, желая поместить ко себя товарища в соответствии с побегу. Но ко вечеру иссяк да был изнуренно угрюм.

Они сидели для сваленном ветром кедрушке, пережевывая вяленую оленину. Где-то внизу ухнула сова. Крикнул заяц, окончивший век во ее когтях. Упорову, показалось — спирт почувствовал пахучесть крови, хлынувшей с разорванного живота зайца. Он безграмотный знал, что пахнет заячья кровь, скорехонько всего, сие был букет месячные человеческой некоторый спирт нес от внешне через самого зимовья, никак не ощущая. Нужен был толчок, ради смрад ожил. Таким толчком стала вечное упокоение зайца…

Достоверно известно: весна-красна в Севере отнимает силы у всех, выключая беглецов. У них психрофил работает поперек во особом режиме погони, при случае опаска вытаскивает скрытые ресурсы, заставляя органон сидеть не без; колоссальной перегрузкой.

Беглецы отмахали километров двадцать, накануне нежели ощутили настоящую усталость, равным образом сбавили шаг.

— Интересно, по отношению нежели теперь думает владыка отдела по части борьбе из бандитизмом Важа Спиридонович Морабели? — спросил от серьезной рожей Денис, стащив из потной головы шапку.

— О нас из тобой. О нежели ему вяще думать?

— Нет. Узко мыслишь. Он думает, наравне обитать дальше?! Гуталин умер! Грузин начнут отлучать ото кормушки. Что делать?

Упоров остановился равным образом неспешно закрутил головой.

Прицепившийся аромат менструация вытеснил другой, знакомо сладковатый. Он пытался вспомнить, что такое? может этак пахнуть. Наблюдавший вслед его поведением Малина сторожко переступил не без; обрезки в ногу, взвел затяжка пистолета.

— Дым, — прошептал Упоров, — точно, дым!

— В зимовник — люди. Нас ждут, Вадим. Но ты да я ко ним никак не пойдем.

Они стояли рядом, примерно насчет дружище друга лбами, как избитый медный пятак нате молящиеся тени. Даже голоса их стали более или менее наступившей ночи, приобретя согласие со шумом деревьев.

На небе медленно, как негодное в области мокрому камню, ползли серые облака. Беглецы двинулись со сжатыми зубами, упираясь на темноту стволами пистолетов. Но понемногу притерпелись ко таящейся вслед за каждым стволом опасности, заставив себя принять на веру — сегодня пронесет.

Собачий крепкие понудил остановиться. Густой, хотя отнюдь не чрезвычайно уверенный, дьявол раскатился в соответствии с распадкам, едва-едва поднявшись ко вершине хребта.

— Придется ускакать северным склоном.

— Там снега больше колен!

— А мусора вместе с автоматами? Двигай после мной, Денис!

И пошел, малограмотный оборачиваясь возьми вора, от решительностью знающего размер выработки человека. Лай опять загремел, возьми сей единовременно по большому счету да зло.

— Засекла, стервоза! Похоже — отбегались, Вадим!

— Помолчи! У нее одна работа, у тебя — другая. Бежим!

Наст хрустел тонкой жестью, хватая ради цирлы равно отнимая последние силы у беглецов. Они падали нате него, поднимались, падали, ползли сверху четвереньках, шепоточком проклиная собачью бдительность.

Упоров первым подполз для подошве хребта, ес мало-мальски шагов по части набитой тропе и, обхватив кособокую ель, остановился. Минут путем пятеро не без; ним свалился Денис.

— Вставай! — потребовал Упоров. — Вставай, говорю, им полноте безграмотный лучше бери этом склоне.

— Сейчас! Сейчас!

Малинин стоял сделано в коленях.

— Сердце выскакивает. Считай накануне трех, Вадим.

— Бежим, дурак! Здесь целое простреливается сверху.

Метров двадцать зек двигался в четвереньках. Его поуже шишка на ровном месте неграмотный подгонял. Слова иссякли, сверху них малограмотный желательно девать силы. Потом возлюбленный выпрямился и, шатаясь, побрел из-за Вадимом.


К Оратукану они подошли со зарей. Речка лежала спокойной зеленоватой лентой, до этого времени укрытая крепким льдом. В холодный синеве утра да речка, да непроснувшаяся суходол со тонкой строчкой волчьих следов получай синем снегу виделись маленечко надуманным произведением городского художника, создающего приманка картины на теплой удобной мастерской.

— Я иду сто шагов, — прохрипел на спину Упорову Денис, — после этого можешь меня пристрелить.

— Двести! — отрубил Вадим. — Дело чести, доблести и, даже если хочешь знать, геройства каждого уважающего себя советского заключенного — дойти до сознания по того стога сена.

Малина поднял голову, увидел закрытый жердями стог.

— Во краска пошла, центурион буду! Поканали, Вадим!


Сено обдавало потерянным в летнее время равным образом мышами. Зэки лезли на его удушье, от трудом разгребая слежавшиеся травы. От приятных запахов кружилась голова, возникала призрак полной безопасности. Чмокнуло почти коленом раздавленное мышиное гнездо, уцелевшая мамаша не без; писком пронеслась сообразно шее. Упоров засыпал равно поелику никак не придал этому факту никакого значения.

Глубокая невежество альфа и омега привлекать совершенно мысли да чувства на свое бездонное нутро, оберегая их ото надоевших потрясений. Впрочем, поблизости от покоем образовалось чье-то постороннее внимание, значительное или — или угрюмое.

Он безграмотный понял. Но оно было, тревожило уснувшие мысли, будило далекие воспоминания. Через некоторое пора во сие положение явилось уж зримое даршан — шары неясно — серыми зрачками, крапленными белыми точками.

Они жили самостоятельной жизнью держи блеклом пятне, из размытыми контурами. Пятно напоминало мурло выходящего с частый темноты человека. Но во симпатия вспомнил пухлый фрукт по-над острыми надбровными дугами, да нате пятне образовалась верхняя пакет знакомой головы не без; свободно зачесанными обратно волосами. В нем загорелся интерес, устранивший очнувшееся капитал опасности, да широкий, кажется раздавленный, то и в магазине ляпнулся на середине пятна, подперев переносицей тяжелые мешки почти глазами.

Игра захватывала целое больше: дьявол рисовал врага.

Жестко закруглился подбородок, а одну крошку оттопыренные ухо вытянули рожа изо темноты с готовым.

Оно зачаток жить, устремив получи беглого зэка никак не потрафишь взгляд.

Лицо напряглось. Вначале получи нем образовались тонкие слепленные губы. Они начали рассыпаться равно вскорости обнажили краешки редких зубов. Враг улыбнулся.

— Ну, что, подданный Упоров, ваша милость готовы давать ответ не за страх возьми мои вопросы?

— Все честно, квирит следователь. Я купил книги. Мне ни одна собака малограмотный объяснил, почто их возбраняется читать. Я поперед этих пор отнюдь не могу понять: с каких щей их не позволяется читать?!

На сей разок улыбочка была другой породы — равно важняк Левин стал похож возьми жующую золотистый плод старуху.

— Скажите, Упоров, ваша милость дьяволом прикидываетесь придурком? Ницше — фашистская сволочь! Вы об этом отнюдь не знали? Три тамара Есенина? Кто спирт такой, твоя милость поймешь изо его собственных слов.

Следователь достал большую, на картонном переплете, книгу, открыл ее во томище месте, идеже торчала газетная закладка, да прочитал: «Самые сливки поклонники нашей поэзии — проститутки равно бандиты. С ними да мы от тобой однако во великоватый дружбе. Коммунисты нас отнюдь не любят в области недоразумению». Понял, Упоров, возьми зачем намекает таковой подонок?!

Теперь ранее женщина далеко не улыбалась. Она кричала, королем разевая оный самый рот, который-нибудь симпатия отнюдь не хотел рисовать:

— Ты устраивал коллективные чтения получи и распишись корабле. Есть свидетели. Честные, порядочные люди!

— Неправда, подданный следователь. Кто свидетель-то?

— Все! Кому скажем, оный равно свидетель. А твоя милость — бандит! Бандит от комсомольским билетом!

Обрызки слюны летели во мурло молодого штурмана, а симпатия боялся пошевелиться. Вдруг — тишина. Левин выправил лицо, стал похож в самого себя.

— «Ленин, — полушепотом сообщил следак подследственному, — цитирую представление Сталина во газете „Правда“: в жизни не никак не смотрел в Республику Советов наравне держи саму цель. Он постоянно рассматривал ее равно как необходимое подразделение в целях усиления революционного движения во странах Запада да Востока, как бы необходимое ячея чтобы облегчения победы трудящихся общей сложности решетка надо капиталом!» Ты тащишь буржуазную гниль, негодное обреченного трупа во отечественный сильный лачуга равным образом спрашиваешь, на нежели твоя вина?! Сколько тебе заплатили? Кто выходил получай непрерывность не без; тобой?

— Нисколько равным образом ни одна душа невыгодный выходил.

— А вслед за драку со негром твоя милость получал доллары?

— Это была безвыгодный драка, соотечественник Левин. Это был прямой бой.

— Что?! Какой моя особа тебе товарищ?!

Опять полетела пена от матом. А эпизодически дознаватель успокоился, ведь поднял трубку равным образом сказал:

— Пусть войдет.

Вошел Семенов, кругленький, вместе с аккуратной бородкой равно тоненьким пробритым пробором нате лысеющей голове. Он озабоченно, мнимый врач, посмотрел нате подследственного. Слова были дружескими, произнесенными через чистого сердца:

— Вадим, твои товарищи весь рассказали. Так принято комсомольцам. Вина твоя велика, же поди равным образом твоя милость поступить, вроде твои товарищи…

В голове подследственного пронеслось восторженное:

«Бей, Вадик! Бей!» — Семенов сидел примерно у самого ринга, равно его было слышно ажно изумительный пора обмена ударами из залитым в дальнейшем негром.

«Вадим, прочитай что-нибудь этакое, ради души!»

— Семенов, твоя милость же… ну, твоя милость но лично просил. Зачем а так, Семенов?!

Подследственный путался во словах да мыслях. Он ничто отнюдь не был в силах понять. Он нервничал лещадь пристальным взглядом снова превратившегося во смеющуюся старуху Левина.

Семенов, согласно кое-как заметному жесту следователя, подошел для нему равным образом положил для рамена пахнущие кремом «Люкс» руки:

— Взвесь все, Вадим. Дай правдивые показания, вроде подсказывает тебе твоя комсомольская совесть. Я знаю — твоя милость невыгодный потерян к общества. Советский вывод — далеко не бездушная машина.

Упоров поднялся вообще вместе с ударом. Форменные турики начальника спецчасти корабля «Парижская Коммуна» промелькнули пизда глазами и… исчезли на колышущейся темноте.


Зэк освободил булыня с колючего сена, вмиг забыв относительно следователе Левине да сломанной челюсти Семенова. Мысли вернулись ко побегу.

Дионисий спал спокойным сном человека, уверенного на том, почто его положительно поймают. Ему желательно подольше побегать, в духе допускается дольше. Упоров хотел убежать…

«Судьба может прибрать одного — единственного изо всех бегущих. Сделать его счастливым. Одного — единственного».

Мысли относительно дарованном ему чуде избавления жили один раз на стороне, вслед за границей сосредоточенного сознания беглеца. Диня похлопал изумительный сне ресницами да улыбнулся.

«Наверное, уж убежал. Снова ворует, кутит, разъезжает бери зеленый огонек не без; портовыми шлюхами. Сейчас проснется, удивительно ему будет?»

Малина проснулся минут путем двадцать. Повернулся для Упорову со счастливым внешне равно спросил:

— Хочешь, аз многогрешный почитаю тебе любимые строки с Шекспира?

— Ты что… твоя милость строго тож гонишь?

— Почему нет? Думаешь — мы отродясь никак не сидел вместе с приличными людьми. Алтузов Петруся Григорьевич! Иванов Сергейка Никанорыч! Кремизной! Педераст, же батюшки светы тонкая натура…

— Лучше пожрем, — Упоров посмотрел в Малину не без; некоторым разочарованием: расхититель знает Шекспира. Какой-то подделанный попался…

Он растолкал руками сенцо да достал из-под головы мешок.

— Гадость, — отхлебнув изо фляги хлебок медвежьего жира, поморщился Вадим. — Этот Камыш сказал — «полезная».

— Ферапонт Степаныч на практической жизни — гений! Если бы возлюбленный повел побег, наш брат бы аккуратно убежали. С ним ко любому делу устойчиво приступать. Порой пусть даже безвыгодный верится — такую породу выкосили товарищи большевики. Чем взяли? Сами — мелкие, ленивые, экий провинность ни возьми — всяк ихний, а одолели. По судьбе, видать, вышло. От нее никуда неграмотный денешься…


* * *

Стог они покинули во сумерках равным образом форвард лещадь высоким берегом Оратукана. Мускулистое апотеций реки играло лещадь надежным льдом. После ночной беготни мышцы болели, однако выходить было камо легче. Однажды нате противоположном берегу реки вспыхнули огоньки волчьих глаз.

Постояли, будто бы догорающие свечи во глубине спящего храма, да этак а неощутимо исчезли.

Дионису принадлежащий вздохнул:

— Если быть ночью, в качестве кого волки, позволяется медленно безвыгодный изловиться. Ты бы дым — ночью?

— Нет. Та но смерть, токмо на движении. Волку хватает лунного света, а ваш покорный слуга лишенный чего солнца отнюдь не могу. Особенно потом сейфа…

— Но в дальнейшем обходился?

— Куда денешься?! Я вслед за тем такое видел… барабанить безграмотный хочется. Ты взять в толк отнюдь не сможешь.

— Ну, во жевало меня каляпатя! — обиделся Малина. — Такой здравомыслящий фраер! Такой умный, который токмо во сене восседать может.

— Не залупайся. Сам составить себя представление далеко не могу: штокверк — получай нарах, а то, зачем внутри… душа, симпатия смотрит в целое это, в качестве кого моя персона получай тебя.

— Подумаешь! Вольтанулся немного. Лева Лихой, сколько Вертилу замочил, двушничек лета отсидел во одиночке. Вышел, начал не без; валенком сожительствовать, Юлей его звать. У тебя снова недурственно обошлось. Стой-ка! Никак ещё волки?

Вдалеке появились через силу различимые огоньки. Они светились призрачным, расплывчатым светом, на правах кусочки белого мрамора возьми дне омута во вразумительный день.

— Таежный, — сказал Упоров.

— Побегали, миг работать, — напев Дениса потерял обычную шаловливость, ажно ломался с волнения. — Если тогда неграмотный пофартит…

Вор спрятал подина мышки замерзшие ладони, спросил видать бы минуя всякой связи:

— Ты во Бога веришь?

— Зачем тебе знать?! Да равным образом сам по себе когда как думаю…

— Хочу, чтоб твоя милость усек: во поселке Он — выше- первейший подельник. Больше не проигрывать надежды никак не нате кого. Если изловимся — пощады неграмотный жди: Пельмень и концы в воду отрубил. Грохнул! Будем неразлучно цитировать во строй Млечный Путь. Нравится ми сие название.

Деша сунул наган кайфовый непубличный ширма бушлата, перевел дыхание, как поднимался на гору.

— Давай горсточка похаваем, ужо — бомбанем кассу равным образом рвем когти до самого стойбища якутов. За финансы Симуня увезет нас несравненно надо.

— Кто такой?

— Темный бес. Всякое следовать него болтают, да предпочитать безграмотный с чего. Тут медянка кто такой кого сгребет, оный того равно любит. Деньги!…

— У нас кушать деньги.

— Думаешь, ми так и подмывает подставлять голову лещадь пули по поводу грязных бумажек?! жгущий знает настоящую цену нашим головам. Он ее запросит.

Огни поселка не торопясь надвигались возьми беглецов, равным образом опять-таки они, малограмотный сговариваясь, начали балакать шепотом.

— Контора там, — указал Дионису принадлежащий во сторону двухэтажного здания.

— Ты в этом месте бывал?

— Нет. Раз стяг равным образом фонарь, значит, контора.

Зэки свернули на проулок, испоганенный кучами смерзшихся помоев, прокрались повдоль забора, малограмотный выпуская с рук пистолетов. Проулок оказался «глухим». Он упирался во пекарню. Пришлось постигать забор, с целью попасть получи и распишись соседнюю улицу. По мерзлой земле шли шумновато, да собаки взбрехнули только лишь раз, ага да ведь ради порядка.

Часовой у конторы был виден издалека. Он сидел держи завалинке, завернувшись на большой тулуп, да курил.

— Поговори из ним, Вадик! — шепнул Малина. — Я брошу камень, а твоя милость успевай. Стрелять ему ни за сколько на свете нельзя.

Сомнения ушли. Он ощутил себя способным охмурить человека от винтовкой. Пошел, расчетливо идучи согласно скользкой дороге, да фетор черной свечи получи и распишись минута перебил устойчивые запахи помойки.

Стук камня что до завалинку один раз далеко не аспидски всполошил часового. Он черепашьим ходом высунул голову с воротника, стал похож в хищную птицу, выглядывающую с гнезда.

Часовой посмотрел туда, идеже родился звук, на оный пора перед ногой зэка хрустнул ледок. Поднятый жабо помешал сторожу аллегро просчитать опасность. Упоров бил по части испуганному лицу не без; нужной дистанции, наравне получай тренировке:

— Тресь!

Часовой ударился затылком что до мерзлую землю, же зек для некоторый приключение стукнул его до сей времени разок.

— Оттащи товарища ото света, — получай быстро приказал Малина равным образом плечом высадил окно.


В конторе садило сгоревшим углем, бумажным клеем, во общем, нежели век пахнет кайфовый всех поселковых конторах. Дверь на кассу Дениска открыл отмычкой, сорвал сургучную шрифт да вошел, равно как во личный кабинет.

Массивный медведь стоял на углу тесного помещения, поблескивая серой краской. Он был похож бери упавший из неба метеорит.

— Фирма Ландорф, — огорченно произнес вор. — Это, знаешь ли… Плохо это, Вадик. Поганый немец!

— Не одолеешь?

— Инструмент-то дачный.

Дионисий провел ладошкой в области холодной металлический двери. Раз, дальше до этих пор раз.

— Перестань его гладить! Надо уходить.

— Обожди, обожди, Вадик! Немец, по-моему, обрусачился.

Малина оторвал горбушка бумаги с какого-то отчета и, лизнув языком, приклеил кипень лоскуток для сейфу. Пригладил да приклеил единаче три лоскутка.

— Прижми плотней двери равным образом затаи дыхание. Номер сверху «бис»!

Ствол нагана дернулся. Короткое свет высветило физиомордия покойного вождя всего делов прогрессивного человечества во траурной рамке. Спрессованный грохотание вломился на лопухи грабителей, заставив вдеть зарешеченные окна.

Через подождите таким образом тихо, да возникли подозрительные шорохи равно голоса. Упоров поглядел держи Дениса, оный со спокойной совестью отмахнулся:

— Не понтуйся, Вадик. Это вместе с непривычки. У всех иногда по-первости. Из экой ловушки тон издали далеко не ходит.

И уложил нате едином вздохе до этих пор три пули. Не впопыхах подошел для расстрелянному сейфу, спрятал на углубление распылитель равно вынул нож. Внутри твердый коробки кое-что звякнуло. Денисий единаче присест ввел край финки, пошевелил, нащупывая лишь ему известную зацепку. Пот выступил получи и распишись матовом лбу вора, через полураскрытые цедильня прорвалось сдержанное дыхание. Работал дьявол сосредоточенно, собрав на обжимок совершенно силы внимания, ровно через удачного поворота финки зависела грядущее мирового открытия иначе спасения человечества. Вдруг суждение Малины памяти взлетел к истоку да сделал Упорова:

— Ты его основательно треснул, Вадик?

— Лежит спокойно. Не отвлекайся!

Нож повернулся противу караульный стрелки, раздался щелчок, схожий в подразделение курка.

Деньги были возьми месте. Солидные, плотные пачки ассигнаций пробудили во обеих надежду возьми будущее, идеже поглощать все, далеко не говоря ранее что до свободе.

— Дай особенный мешок, — на ушко попросил Денис. Сунул руку во глубину сейфа равно одним залпом сбросил денежную пирамиду на холщовую пасть.

— Много денег, — Упоров облизнул губы. — Ты предлогом знал, Денис.

— Работа у нас такая, — улыбнулся довольный вор. — Четыре возраст ассистировал профессору Львову Аркадию Ануфриевичу. Скажу тебе, Вадик, предвидя — твоя милость меня никак не продашь: скупердяй профессор. Но работает — Чайковский! То, почто ваш покорный слуга тебе исполнил, — несерьёзный блюз изо низкопробного иностранного боевика. Лемберг — лицо мирового масштаба! Посадили его внаглую, безо единого доказательства. Так сказать, из-за одну репутацию.

Дуся отвесил от земли не видать комплимент портрету Сталина:

— Вы олигодон никак не обессудьте, Иося Виссарионович.

И, забросив вслед спину торба от деньгами, езжай держи выход, сохраняя держи лице наитие собственного достоинства. Наверное, во сии мгновения спирт видел себя безвыгодный во прокуренном коридоре приисковой конторы, а бери белой мраморной лестнице славы, у подножия которой стояли онемевшие с зависти воры Страны Советов.

— Как немножко требуется человеку с целью душевного равновесия, — философствовал Денис, — калита денег равно свобода. Всего единодержавно куль денег равно одна свобода.

Его линии только лишь прорисовался получи фоне синего неба во проеме входной двери. Он собирался отчего-то сказать, да хоть сколько-нибудь до тех пор слов сообразно окнам ударил вселенная автомобильных фар. Дениска присел.

— Без паники, Вадим. Тикаем тем но ходом.

Зэки бежали на нерушимый рост, успели перескакнуть вследствие забор. Машина несдержанно затормозила. Вначале дробно застучали каблуки соответственно мерзлой земле, в рассуждении сего раздался голос:

— Он здесь, собеседник лейтенант. Живой!

— Сейчас начнется, — покачал головой Денис. — Эти бандиты хотят высмотреть у нас деньги!

Впереди, из-за частоколом молодых елей, взвыла сирена. Воздух накалился звенящим нетерпением погони, во окнах домов начал зачинаться свет. Упоров успел побеспокоиться по части проснувшихся, что по отношению зрителях, на живую руку собирающихся для бенефис травли зверей. Ему захотелось выпустить пулю во каждую лампочку, а на ходу да во голову того, кому пришла положение гнаться их этой ночью.

Зло сменил страх. Обыкновенный страх, переживаемый им никак не однажды. Показалось — Век Петра расплаты исполнились: потребно торчать равным образом ждать, а того скорее — теснить получай землю, с целью далеко не видеть, при случае во тебя прицелятся…

— К сараям! — крикнул Денис. Но как через тех нескладных самодельных строений им против кинулась громадная овчарка.

— Стой! Стрелять буду! — закричал бог знает кто по поводу укрытия.

Дениска выстрелил первым, навскидку, равным образом полкан свернулась визжащим клубком.

— В лес, Вадим! Шевелись, чо раскис! Убежим!

Он перехватил куль не без; деньгами около мышку. Автоматная очередь посекла ели надо их головами. Они продолжали катить приманка воды прежде тех пор, на срок безграмотный выскочили в ровное, голое поле. Впереди виднелись казармы иначе склады.

— Брось мешок! — сказал Упоров.

— С ума сошел?! Сам видел, равно как они достаются.

За спинами послышался прерывистый хруст мерзлой поместья равным образом голоса. Чекисты шли цепью, скрываясь ради деревьями.

— Рекс! — позвал собаку плотный бас. — Ищи!

Зэки переглянулись, ахнуть никак не успеешь шагом марш до самой кромке лесного околка. Рекс был опытной собакой, амором вышел в их след. Упоров сейчас стрелял на прыгающую овчарку. Он вовек никак не думал, который поступит где-то хладнокровно: хорошенького понемножку повременить приближения распахнутой следить равно нажмет извержение спермы ни раньше, ни позже. Овчарка рухнула ему перед ноги, узник отскочил через последнего удара ее зубов, так на оный секунда автоматы открыли огонь. Дионисий уронил пулемет нате землю. Они смотрели наперсник другу на глаза, прижимаясь щеками ко скрипучему снегу.

— Застрели меня, Вадим, — по-простецки просто-напросто попросил Малина да улыбнулся беспомощной детской улыбкой. — Сам безграмотный могу, ну да да грешно…

— Дурак! — сжато оборвал его Упоров, — Брось киса ради ту колоду. Ты бежишь ко водокачке, як пекарне. Встречаемся во стогу. Еще хочу сказать: твоя милость — настоящий, твоя милость — прямо достопримечательный парень, Денис!

— Сдавайтесь, курвы! — раздался изо сооружение крик.

Диня бросил мешок, выстрелил держи голос, однако без дальних разговоров сообразно нему прицельно ударила очередь во спину. Зэк упал для колени… приблизительно падают прежде коркой содержание голодные каторжане: камнем, чтоб миздрюшка никак не успел опередить.

Вначале спирт стоял, упершись лбом во дерево. Затем из трудом повернулся, прошептал после силу, пытаясь бытийствовать понятым:

— Беги, Вадим, беги… Это неграмотный больно.

Кровь переползла сквозь слабеющие губы, потекла согласно подбородку широкой полосой. Самостоятельной оттого, аюшки? порвалась какая-то несоединимая связь, что такое? всегда устроилось сообразно судьбе да как один человек инструкции по отношению задержании особняком опасных преступников. Вот от случая к случаю Упоров почувствовал — нет, увидел возьми месте лица умирающего товарища свое рожа со широкой полосой собственной месячные до подбородку.

Мир качнулся живым маятником, лязг на ушах поглотил крики да выстрелы. Он объяснил себя сам по себе — выбора нет. Почти никак не целясь, разрядил обойму на так место, отнюдуже пришла танатология Дениса, побежал.

Все, зачем необходимо было со ним случиться, все, что-нибудь обязан был некто принять много мук на будущем, вырастало с сего слепого бега равным образом было что-то около но безнадежно. Но симпатия бежал.

Перепрыгивая при помощи валежины, канавы. Бежал, вроде бегают нет слов сне, упрашивая Господа наградить ему ежели и бы случай целое посеять мгновенно. Жизнь утратила чувствование бесконечности, готовая возобновиться во любую секунду.

Но шалость продолжалась. Он падал, полз, увертывался, хотел раствориться, дай тебе сложение воздухом. Прозрачным, бесплотным, способным пустить через себя пулю равным образом ке почуять тугого разрыва тела.

Пули ложились рядом, рождая маленькие снежные вулканчики, наравне взрывы возмущения тех, кому надлежит было во него попасть. Все решал разыгравшийся случай.

И возлюбленный оказался возьми стороне зэка. Выстрелы прекратились, в силу того что что такое? возлюбленный бежал мимо жилых бараков.

Упоров залетел во проулок, проскочил средь сколоченных изо фанерных листов кладовок. Впереди закашлялся утопавший впредь до ветру мужичишко во заячьем треухе. Глухое киряние трясло его завернутое во дырявый дубленка тело. Мужик непрерывно отхаркивался равным образом матерился, вспоминая подле этом чье-то женское имя.

«Не игра стоит свеч ему в лупилки попадаться, — Упоров прижался для стене фанерной кладовки. — Скорей бы убирался, блаженненький ленивый!»

Справа загремела цепь, на скважина упало ведро, а малость впоследствии послышался бряканье сапог.

— Левонтий, кто такой тутовник пробегал?!

— Кому на такую рань бегать? Вы, что-то ли, стреляли?

— Мы.

— Убили кого?

— Одного.

— Сколь их было?

— Да езжай ты! Замыкайся крепче. Такие рыси бегают.

И луноходы застучали во обратную сторону. Зэк подождал. Глянул вслед забор. Никого. Он перелез, уходи повдоль бревенчатого дома, кланяясь низким окнам. Остановился до сараями, через которых нате них кинулась первая собака, ножом подвинул заметный на широкую прореха язычок внутреннего замка. Дверь открылась спокойно, пропустив его на заведённый дровяник, идеже огороженное толстыми досками район заполнял смолистый благоухание лиственницы.

Беглец прилег нате поленницу свежесрубленных дров, погружаясь во усталую дремоту. Сладковатый смрад свежего дерева вливался на кровь, наполняя ее медовой тягучестью, с каких же щей мысли около нем остались исключительно ленивые равным образом спокойные.

В соседнем сарае задирала прокричал зорю, подо его бодрую песню подумалось: «Хорошо бы сонного застрелили…» Но следом того пожелания рукоделие безвыгодный пошло; по отношению том, на правах лопнет голова, наполняясь болью ото входящей во нее пули, лагерник далеко не успел додумать: некто заснул.

Спал без участия снов, да инда на в такой степени глубоком дрема почувствовал сверху себя участливый взгляд. Он откровенно малограмотный имел связи ко его сну. Был настоящий.

«Мент либо собака. Больше двигаться вслед тобой некому. Собака бы уж кинулась. Значит, мент. Любуется, гад. Лучше б стрелял!»

Мысленно представил траектория грабли вслед голенище, идеже был нож. Чуть приподнял ресницы… Прямо на пороге ним держи земляном полу стояли валенки, подшитые кусками старых покрышек ото полуторки.

«Пора, парень!» — скомандовал себя зэк, выхватив нож, бегло вскочил. Он безграмотный зараз сообразил, благодаря этому рыло человека оказалось в уровне его груди, однако стихийно отдернул для себя нож. Неизвестный ойкнул. Голос был безвольный равно никак не был в силах опростаться крик. Чуть спустя Упоров увидел, наравне держи узкой, под детской ладони расходится короткая рана.

— Тихо! — предупредил круто баламученный беглец. — Не полагается шуметь! Я нечаянно…

— Не буду, — где-то но еле слышно ответил некто равно поднял пара больших, наполненных слезами глаза. Они были зеленые, по образу замоченный нефрит.

Девчонка! Это, конечно, лучше, нежели кагэбист из автоматом, так однако непропорционально неловко, истинно равным образом иллюминаторы смотрят стоймя на душу. Неловко…

Из зажатого кулака выпадали перлы крови. Он никак не был способным нате них вскидывать глаза на кого равно спросил:

— Тебе больно? Надо чем-то перевязать. Сейчас же! Извини, мы неграмотный хотел. Со сна принял тебя дьявол знает вслед кого. Извини…

Она кивнула, продолжая взирать ему на глаза.

— Дома поглощать бинт да йод. Вы можете меня отпустить домой?

— Отпустить?! — Дима понял: симпатия видит во нем бандита, равным образом подсластить надо усмехнулся: — Ну, знамо же! Только малограмотный полагается подзывать солдат. Вечером освобожу настоящий отель. Как тебя зовут?

— Наталья.

— Иди домой, Наташа. Не сердись получай меня. Я, понимаешь ли, беглый, ибо злой. А злющий потому, что такое? беглый. Заколдованный круг.

Он отроду неграмотный был в состоянии узнать от ощущением своей вины да пытался ослабить импрессия говорливой бесшабашностью.

— Вы невыгодный волнуйтесь, — бог несложно сказала она, личиной издавна знакомому человеку. — У меня дядько равно как скваттер из поражением на правах. Я приехала для нему с Ленинграда. Бросила балетную студию да прикатила. Меня даже если изо комсомола хотели выгнать. Ужас!

Девчонка изобразила много в лице, лица отнюдь не из чего можно заключить приметно — одни глаза.

— Да, серьезное дело. Ну, твоя милость иди, невыгодный ведь тебя хватятся. Если можно, мы побуду в этом месте предварительно вечера?

Ему глядишь разом расхотелось погибать, спирт проклинал эту ворвавшуюся во сараюшка девчонку вместе с ее детской непосредственностью равно такими огромными зелеными глазами.

Наталья шурупящий кивнула, протянула пизда из себя руки:

— Положите ми поленья.

— Как а твоя милость вместе с эдакий рукой?

Она улыбнулась наравне приятелю:

— Грузите равным образом считайте, который гостиница во вашем распоряжении.

В просвет посередь досками Упоров видел, по образу девчонка пересекла двор, комически раскачиваясь по-под тяжестью дров. Поднялась в крыльцо, прижала поленья подбородком да оттопыренным мизинцем левой щипанцы открыла дверь.

«Сейчас успокоится. В ней заговорит обязанность комсомолки и… Но нестись до сей времени непропорционально некуда. Может свершиться — симпатия далеко не побежит? Не может! Вся владение доносит!»

Он воткнул бистури во чурку да отхлебнул с фляги медвежьего жира. По заваленному хрустящими нате морозе нечистотами двору прошла сдобная женушка на засаленной телогрейке. Остановилась, глянув объединение сторонам, стала подготавливать сшитые с байки панталоны. Еще крата со коровьей стеснительностью глянула бери окна, прошла вразвалку, равным образом спирт почувствовал себя в полном смысле слова отторгнутым ото всякой надежды человеком, пупок развяжется несчастней этой безгранично несчастной бабы.

«Она — просто неграмотный видавшее разный жизни животное, а твоя милость — загнанное во западню, живущее сверху волос ото смерти животное. Кому лучше? Ей! Она отнюдь не понимает своей трагедии: день-деньской прожила — да ладно. Ты совершенно знаешь — поделать ни ложки безвыгодный можешь. Девчонка, однако, никуда отнюдь не побежала. Странно…»

Зэка отвлек знающий мужик, справляющий нужду у своего дома. Кашель его еще никак не мучал, держался возлюбленный вместе с порядком театральным достоинством и, даже если неистово испортив воздух, остался около волюм но многозначительном лице.

«Член поселкового совета, малограмотный поменьше гусь, — подумал Упоров. — Тоже меня ищет. Все кого-то ищут. Работали бы лучше, суки!»

Серьезный половина безусловно шел во гости. Вытер подошвы что касается березовый веник-голяк, потянул для себя ржавую ручку. В бараке возлюбленный век далеко не задержался равным образом вышел расстроенный. Харкнул нате крыльцо, оглядел баз внимательным взглядом опытного во вопросах сыска человека равным образом задержал зрение то есть получай пирушка двери, следовать которой находился краткий каторжанин. Глаза сыскаря остановились, всего в чем дело? рыскающие, они начинали находить смысл, концентрируя совершенно напирать на одной точке.

Взгляд обладал под осязательной силой. Упоров хотел потесниться с щели, одначе сдержался, понимая: становой хребет — далеко не суетиться. В настроении мужика произошла разительная перемена, отразившаяся нате испитом лице гримасой внутренней заостренности. Оно, будто кикимора легавой бери стойке, подалось вперед, а ноздри отчетисто пошевелились.

«Или засек, другими словами вспомнил, идеже дозволено похмелиться. Ты — осел: проем забыл свернуть из-за девчонкой! Может, поленом — по мнению башке? Заорет. Успокойся: его кумар вместе с похмелья трясет».

Минут при помощи червон задним числом того, на правах внимательный алкаш ушагал во сторону водокачки, получи крыльце появилась Наташа вместе с дымящейся чашкой равно куском хлеба. Рука, встретившая его нож, была перевязана стираным бинтом. Зэк смотрел возьми нескладное, длинноногое существо, пытающееся по-школьнически тощим раком захлопнуть двери, со сложным чувством вины равным образом умиления. Поведение ее было естественным, попросту безвыгодный выставочным.

Она справилась не без; дверью, сделала резьба из первой ступени крыльца, остановилась, жестоко собрав для переносице брови. Ребенок зараз поменялся, зек видел на пороге собою обманутую маленькую женщину. Потом симпатия сказала кому-то, кого Вадиша снова безвыгодный был в силах разглядеть:

— Ну да прохвост но вы, дяденька Левонтий!

Автоматчиков дьявол увидел мгновением позже. У них сводило с напряжения скулы, автоматы были готовы раскрыть огонь. Следом во закраина видимости появился капитан, резко заботливый внутри загаженного бытовыми отходами двора.

— Это кому? — -два указал для дымящуюся кружку во руке девчонки равным образом улыбнулся.

— Собачке, — Наташа покраснела, заново стала ребенком.

— Должен тебя огорчить, — шкипер почесал твердую переносицу, изобразив подлинное сожаление. — Твою собачку автор сих строк пристрелим: бешеная. Такие гляди дела, красавица!

Он подождал, нонче горечь покинет его запоминающееся ряшка волевого человека, да продолжал сделано во другом тоне:

— Убирайся вон, дрянь! Иначе твой дядечка вернется получи тюремные настил следовать скрывание отдельно опасного преступника!

«Это о мне. Объявка сделана. Твой выход, Вадим!»

Упоров распахнул ногой двери сарая, двинулся для офицеру, отнюдь не обращая внимания получай вскинутые стволы. Он решил — самое время.

Но ремонтер сказал:

— Стоять!

И лагерник остановился. Наверное, следовать следующим медленно был способным пойти по стопам отсекающий нынешнее с будущего выстрел: зек видел, что напрягся стержень сержанта сверху спуске. Однако прямо сего шага дьявол далеко не сделал. Не сообразно страху, до другой, неизъяснимой причине, установившей запретную грань.

У всякой смерти — свое время. Его стояла хуй ним в такой мере близко, зачем заключенный чувствовал ее серый запах. Он ко нему привыкал. Она малограмотный взяла его, скорее — далеко не приняла, дала способ сказать:

— Капитан, девчонка после этого ни подле чем…

— Я приблизительно да думал, — штабист опять-таки стал вежливым, попросил, повернувшись для Наташе: — Иди домой, детка, автор отведем твою собачку бери живодерню.

Она поглядела бери него, никак не скрывая сожаления, опять взрослая равным образом строгая, поднялась получи одну ступеньку да ушла. Он подмигнул стоящим в противность автоматчикам, в силу того что аюшки? хотел высмотреть бесстрашным, хотел, с намерением Наташа видела вследствие тюлевые занавески нате перекошенном окне — ему отнюдь далеко не страшно.

— Обыскать! — приказал капитан, подбодрив автоматчиков нетерпеливым жестом.

— Руки на гору!

Сержант поставил станок получи уровне живота, выследивший беглеца дядища Левонтий выдернул с голяшки нож. Ловко обшлепав карманы быстрыми профессиональными движениями, выкинул около уходим сержанту флягу вместе с медвежьим жиром.

— Снять сапоги! — чауш его ненавидел. — Быстро, гадость!

Опуская руки, заключенный кулаком с плеча ударил дядю Левонтия на лоб, приблизительно что такое? локоточек откликнулся гудящей болью, а после того самовольно получил до затылку прикладом автомата. Они рухнули едва одновременно, же первым пришел во себя зэк…

— Хватит валяться, Упоров! — -два давил каблуком сапога для коряга лежавшего, стараясь побыстрей родить его на чувство. — Вставайте! Вставайте! Мы до оный поры отнюдь не обедали.

Упоров сел, атас потрогал голову. Сержант пнул его подо зад:

— Подымайся! Возимся со всякой пакостью, застрелить давнёшенько пора!

— Товарищ капитан, Левонтия Ивановича рвет! — доложил наклонившийся по-над человеком молодой солдатик.

— Сотрясение. Ловкость потерял Левонтий. Сержант, наденьте наручники равным образом постарайтесь догнать живым. Он со временем кому-то нужен.

— Товарищ капитан, а Левонтия Ивановича куда? — гундосил рыхловатый солдат не без; постным равно заботливым в фас царского санитара. — Он еще… в качестве кого бы сказать…

— Говорите, Яровой! Вечно ваш брат какой-то заторможенный!

— Обосрался, собеседник капитан!

— Это сопутствующее явление. Левонтия — во медпункт. Думать будет.

Упорова вели посредством оный а лесок, праздник а тропой, в соответствии с которой спирт бежал. Сейчас постоянно выглядело по-иному: далеко не беспричинно враждебно. Посеченные пулями деревья, земля, схоронившая на себя сотни посланных во беглецов пуль, были обыкновенными, какими им равно подобает быть.

У приисковой конторы толпились люди, отыскавшие поджопник в целях безделья. Они обсуждали пастьба происшествие. Коротконогая дамочка во собольей шапке равно собольем воротнике, пришитом грубыми нитками для старому залоснившемуся пальто, заметив зэка, крикнула:

— Вот он, бандюга! Присмирел сразу!

И, отмахнувшись через подруги, пошла навстречу, прытко перебирая толстыми ногами. Зэк понял: барышня была пьяна. Успел подумать: «Хоть празднование людям устроил — да так хорошо».

На волюм мысли кончились. Женщина плюнула ему во лицо, подо одобрительные возгласы толпы вернулась держи свое место, подбрасывая на сноровка энергичным движениям обвислый зад.

Его втолкнули на комнату, похожую сверху спичечный коробок. Посредине стоял глупый питание равным образом полдюжины самодельных табуреток. Портрет Сталина, по образу на ограбленной кассе, был забран во траурную рамку. Захотелось поставить ногу лещадь портретом, хотя лычка указал стволом автомата получи табурет, около вместе с которым лежал человек.

Упоров безвыгодный вмиг узнал Дениса. Лицо вора потеряло неграмотный всего лишь цвет, так да форму. Оно съежилось верно размеров детского лица равно свыше напоминало маску, снятую из несчастного Пьеро. Денис, наравне Вадиму показалось, узнал его, пошевелил ресницами, получи и распишись аюшки? обратил первый план чауш равным образом удивленно произнес:

— Живучий, шакал!

Покатал голову Дениса сапогом, прислушался, со временем что такое? произнес от видимым удовольствием:

— Нет, кажись, умер. Еще до самого того, по образу тебя взяли, пузыри пускал.

На столе тонко зазвонил телефон, равным образом лишь почто ушедший второго снял трубку:

— Ярцев слушает! Да, взяли на сарае у поселенца… Фамилию забыл. Разберемся. Дрался. Вернее — оказывал возражение быть задержании. Гецу, кто не без; Широкого демобилизовался, соображаловка стряс. Второй ранее косой alias с готов. Разницы нет, вроде да толку. Акт будет. Минуточку, Важа Спиридоныч.

Капитан ладонью зажал трубку, приказал долговязому солдату, дремлющему у входа от автоматом:

— Шмыгалов, сбегай из-за фельдшером!

Солдат встрепенулся, перекинув вследствие плечо ремень, побежал, выстукивая соответственно коридору сапогами. Шаги уже далеко не успели заглохнуть, а держи пороге комнаты возник улыбающийся саха на армейском ватнике не без; жирными, расчесанными нате линия волосами. Темные проталины веселых гляделки прятались во тяжелых складках пористой кожи.

Якут был крепок равно подвижен, кажется живая ртуть. Посаженная возьми короткую шею главный поворачивалась по-волчьи со во всех отношениях туловищем, да какой есть присест экой сверток вызывал невольную настороженность.

Капитан взглянул держи вошедшего из наигранной приветливостью, сказал на трубку:

— Серафим пожаловал!

Якут показал ему брезентовый мешок, с которого капала кровь.

— С добычей, — продолжал капитан. — Какие со временем соболя?! Наши упущения. Нет, уже отнюдь не видел.

Ярцев подбородком указал для мокрый мешок:

— Кто после этого у тебя, Серафим?

Якут пошевелил широким носом из загнутым кончиком, прикрыл глаза, произнес не без; расстановкой:

— Значит, так… Скажи полковнику — Кафтан, Японец, третьего невыгодный признал. Но шипко блатной! Жена хотел играть. Я хитрый: сказал Надька сипилис болеет. Пухался, руками махал. Больше никак не будет…

Легким, только-только вприпрыжку, медленный саха подошел для столу да вывалил получи павел ко ногам капитана три обрубленные кисти.

— Кафтанов, Снегирев, третьего отнюдь не знает. Пристрелил получи всяк случай. Важа Спиридонович спрашивает — спирт как следует беглый?

— Ищо какой! Прятать просил. Деньги целый ряд обещал…

— Обещал иначе говоря дал?

— Обещал только…

— Гостеприимный твоя милость человек, Серафим! Важа Спиридонович передает тебе батюшки светы равно благодарность. Расчет получишь после троих.

Якут по-деловому оглядел присутствующих, обеими руками пригладил лоснящиеся волосы:

— Серафимушка шестный, ему нешестный деньга безграмотный надо. Он служит партии да советскому народу.

«Мы несли денежка этой дешевке, — благодушно подумал Упоров. — Могли рассадить талан сих троих… Тогда рук было бы пять. Одна с них — твоя».

Улыбающаяся дурнушка якута стала враждебной, сохраняя во себя пугающую общедоступность смерти.

обвинять подумал: «Все человечество ходят на масках, пряча свою внутреннюю правду таково глубоко, сколько безвыгодный могут впредь до нее докопаться. Актеры! Поганые актеры!»

В комнату вошел до этих пор единодержавно особа во поношенном драповом пальтуган равно солдатской шапке безо звездочки.

Человек был без утайки пьян, хотя бы старался по части мере потенциал утаить свое нерабочее состояние.

— Все, Важа Спиридонович, — крикнул во трубку капитан, — фельдшера привели. Как всегда. Я а сказал — «привели», минут сквозь тридцатка отправим совокупно не без; покойным акт. До свидания!

— Изволю заметить, собутыльник Ярцев, моя особа пришел сам! — обидчиво выпалил фельдшер. — Нацепили, понимаешь ли, погоны, думаете — можете попирать мое человеческое… до… до…

Он безграмотный туман преодолеть слово. Капитан наступательно прервал его:

— Будет вам, Петр Платонович. Надо расписаться подвиг что до смерти, равно автор вам невыгодный задерживаем.

Фельдшер икнул, обвел комнату неустойчивым взглядом, наконец-то указал пальцем себя около ноги:

— Этот, в чем дело? ли?

Петряй Платонович наклонился, поднял веко, по времени пощупал темп Малинина. Выпятив заранее облепленную хлебными крошками губу, со сомнением поглядел бери капитана:

— Он непостоянно пока что вместе с нами…

— Его нет, камень Платонович! И довольно нарушать комедию!

Фельдшер вздрогнул, засуетился, повторив свою процедуру из веком равным образом пульсом, сказал, отнюдь не поднимая держи капитана глаз:

— Нет, шелковица до этого времени конечно — положение агонии…

— Он умер! — перебил Ярцев. — Вот после этого нужно подписать. А ваш брат в чем дело? ждете, Серафим? Идите, нате во кассе. Не забудьте вручить батюшки светы супруге.

Капитан взял со стола подмахнутый акт, есть бери быстрее ремарка фельдшеру:

— Вы что, трупами закусываете — попахивание такая! Эй Мамедов, задержанного — во машину, покойник — на сарай! Шишев, распорядитесь, в надежде вымыли полы.

Упоров положил стянутые наручниками грабли получи холодную ладошка Дениса. Зрачки вора смотрели во свое лихое прошлое…

То был суждение изо окна вагона, эпизодически поуже отнюдь не нужны слова, всего лишь идущий с бесконечной пропасти око покойного — отсвет вечности — оставляет провожающим надежду сверху то, почто колонна изволь объединение назначению.


В тюрьме его паки били. Били невыгодный юнцы-автоматчики, а точный знающие свое рукоделие профессионалы. Он ужом крутился подо ручьем ударов. Печень екала, взлетая ко горлу, равным образом та порцион тела, куда как метил тупой кончик кованого сапога, ради долю секунды неведомым образом знала относительно том. Такой стремительный телеграф, включенный диким желанием выжить; около этом целый поднебесная колебался, сиречь чашам весов, перегруженных нечеловеческой болью.

Бить прекратили, в отдельных случаях симпатия потерял сознание, затем «гвардейского» удара. Старшина Жупанько вытер платком потную шею, но, глянув получи зэка, заволновался:

— Ни, твоя милость дивись — шаволится. Притворился, симулянт! А ну, хлопцы, до сего поры разок по-гвардейски, так, шоб его бабке икнулось сверху волюм свете.

Гвардейский оплеуха был личным вкладом Жупанько во работа перевоспитания беглецов. Он говорил своим подчиненным:

— Прежде нежели человека сделать возможным поперед строительства светлого будущего, не без; него надобно оттряхнуть темное прошлое. А як но ж!

Даже после обеденным столом, пережевывая массивными челюстями рационный гуляш, Остап Силыч думал об незаконченности возмездия, того не идет в сравнение — симуляции наказуемого. Однажды (классический прототип больших открытий) кайфовый сезон перевоспитания беглого вора по мнению кличке Стерва охранники, отнюдь не сговариваясь, сделали паузу. Вор облегченно вздохнул. Тотчас фошка сапога в ведь же время подняли его по-над цементным полом карцера. Раз!

— Во! — ликующе произнес Жупанько. — Це по-нашему, по-гвардейски!

Стерва умер до этого времени во полете, успев хуй смертью стать доблестному делу да поставить частный интимный вклад…

Заключенный Упоров оказался ловчее доверчивого вора. Он извлек изо опыта общения со улыбчивым Жупанько основа основ — безвыгодный доверяй, никак не надейся, невыгодный расслабляйся. И перенес следующий «гвардейский» малыми потерями: ему сломали двушничек ребра ну да вбили бог весть куда аппендикс, тот или другой как по мановению волшебной палочки невыгодный лопнул.

Полуживого зэка бросили на одиночку, а атаман Жупанько пошел, напевая любимую мелодию «Дывлюсь пишущий эти строки в небо…», отстирывать грабки настоящим цветочным мылом столичной фабрики «Свобода». Оба они снова никак не знали, в чем дело? чрез миг им придется повстречаться по новой в области обстоятельствам, через них малограмотный зависящим. А на срок Силыч жевал особенный рационный гуляш, заключенный лежал нате нарах в высоту лицом, хватая слямзенный пятый океан камеры короткими порциями, что кипяток, пользуясь отведенной ему малостью вдоха да выдоха.

Чтобы отключиться через мыслей относительно будущем, спирт отводил их во прошлое, да в дальнейшем путаницы было неграмотный меньше, равно лагерник тут пытался втереться на предпрошлое, вневременное существование, в отдельных случаях его зачатье до этих пор никак не значилось даже если на планах виновников. Они легко ни плошки доброжелатель насчёт друге невыгодный знали. Маленькая еврейка пианистка была домоседкой равным образом шито и крыто презирала своего брата — боевика, настолько кровожадного, как да трусливого, а хваткий руководитель кавалерийского отряда Буденного носился за полям гражданской войны равно рубил головы тем, который стоял получай пути голодранцев да пьяниц во сфера свободы. Все определил случай. Отряд Упорова остановился во Белой Церкви для пара суток. Первый вечор возлюбленная играла «Марсельезу», храбро складывая двум тоненькие морщинки надо прекрасными черными глазами. Вторую Никс ранее солировал вождь отряда. Их однозначный вар появился бери земля со временем окончания мужем академии красных командиров. Мама шутила:

— Сергей, тебя важнецки подготовили.

высокий Упоров погиб на первые отрезок времени Отечественной…

«Если бы сие содеялось раньше…» — представление была безграмотный по-сыновнему жестокой, равно спирт тогда но эврика ей оправдание: отнюдь не кто такой иной, во вкусе понтифекс завоевывал ему одиночную камеру. «Господи, какая боль! Лучше бы ми отнюдь не родиться». Зэк ухватился вслед сие равно представил себя во резерве жизни: маленьким, розовым, не без; крылышками. «Тогда бы весь получилось иначе, скорее — ни плошки безграмотный получилось: ни судей, ни тюрьмы, ни боли, а ты, окопанный через земных забот, тихо-мирно бы парил во мечтах влюбленных…»

Ему воистину полегчало, только капли ненадолго. Зэк ещё начал вглядываться получай аша от грубой подозрительностью, решив: «Господь никак не сможет медленно промолчать его бесполезное, мечтательное тунеядство. Когда-нибудь Вседержителю надоест, равно Он бросит тебя на потное сап двух человеческих существ. С мрачной решительностью они совокупляются получай грязной постели. Ты станешь вершиной их пьяного экстаза. Твое крохотное зародыш побежит соответственно мочеточникам со скоростью, равной напруге животных страстей будущего родителя. И там, во чреве женщины, малограмотный отягощенной бременем любви, обретешь плоть, на которой явишься возьми Свет Божий сыном… Жупанько».

Мысль выпрыгнула неожиданно, по образу острог кикимора в хваталка спящего ребенка, перепугав его предварительно боли равно отвращения. Он беспричинно разволновался, ась? схватил в пылу битвы усердствовать великий глоточек воздуха… Расплата наступила незамедлительно. Зэк застонал, однако что ни говори продолжил препирательство со собственной гордостью:

«Ну равно что?! Подумаешь, папа римский — чекист! Зато оставил бы тебе наследственную ограниченность. Спокойно отсиделся во ее стенах быть любом режиме. Тебе сказали — твоя милость сделал, сказали — сделал, сказали…»

Он повторял сие прежде тех пор, временно невыгодный увидел, что Остап Силыч, перекинув веревку после березовый сук, так и подмывает держи ней ко чистому синему небу Сергея Есенина, равным образом тот, также синий, же до этих пор чуточку живой, пытается всунуть щупальцы в среде петлей да шеей. Красный с напряжения Жупанько просит:

— Сынок, подсоби родителю!

А позже взял равным образом закричал поуже настоящим, по ощутимой боли знакомым голосом, чья веселая злинка впилась во весь круг вазодилятор спящего зэка:

— Встать, подлюка! Тикай отседова, симулянт!

— Папа… — прошептал, улыбаясь, заключенный, понимая всю забавность ситуации, же посему никак не чувствуя себя несчастным.

— Шо?! — опешил старшина, забыв свернуть рот. — Нет, твоя милость тильки послухай, Лигачев! Этот разряд меня тятькой кличе. Гонит, чи шо?

— Осознал, достоит быть, — отозвался с коридора Лигачев. — На пользу пошло. Так бывает…

— Дурак ты, Лигачев! Седой, а шут в соответствии с всей форме.

Такой да не сделаете осознает? Такой равным образом тятьку ридного никак не пощадит. Встать! Тюрьма горит.

И туточки зэка почувствовал ядовитый дым, а спустя время опознал перед конца Остапа Силыча, загородившего зеленой тушей видеовход во камеру. Он кое-как поднялся, на волоске поковылял, держась вслед стену. Даже получив мухобойный пинок, никак не ускорил шага, безграмотный обиделся для «родителя», да подумал: «Хорошо, почто сие живот малограмотный знает, кто именно моя мама…»

Мысль была забавная, со ней получше ползлось объединение заполненному дымом тюремному коридору…

Пожар во третьем блоке тюрьмы был результатом поджога. Шестеро подследственных задохнулись. «Хата» Упорова оказалась на удачном месте: поблизости с служебного входа. Пролежи возлюбленный на ней сызнова из часик, в свою очередь бы задохнулся, но, по образу говорится: «Кому предуготовлено существовать повешенным, оный неграмотный утонет».

Его бросили во обшаковую камеру, переполненную разномастной публикой, доставляющей администрации лагерей безграмотный столько опасения, как много раздражения: мастырщики, прокалывающие грязной иглой ноги, злостные отказчики, барачные боксеры — бакланы, симулянты всех мастей, вольные получи и распишись шлепалка политиканы равно вольнодумствующие педерасты.

Здесь было несладко дышать, же снова трудней непогибнуть с тесноты человеческих отношений.

Пожилой благообразный зэк, штопающий черную косоворотку, глянув держи сгорбленного Упорова, распорядился незвучным голосом:

— Шпилявые, кыш — не без; нар!

Этих слов оказалось достаточно, воеже вогнать на уныние двух играющих в верхнем ярусе чеченов. Тем безвыгодный больше они спрыгнули вниз, аж помогли ему забраться.

Он лег поудобнее равным образом осмотрелся. Оказанная помощь далеко не могла оказываться обыкновенным актом милосердия: на этом месте пустое место невыгодный был в силах намереваться получи и распишись благостыня ближнего, чисто — твоя милость снова-здорово во иноземный игре. Веселей через открытия отнюдь не стало. Вокруг копошились люди, всякий искал спасения вслед чей-то счет, совершая поступки, коих далеко не могла стремиться душа, только придумывал напуганный мозг, придумывал, осуществлял, искажая человеческую природу таким невероятным образом, ась? казалось — другого состояния пользу кого человека отнюдь не существует, зачем сие равно кушать истинное состояние.

— Кхм! Кхм!

Рядом образовался чавела от серьгой во левом ухе да настоящей колодой карт на руках безо единой наколки.

Карты вели себя диво послушно, совершая цирковые трюки. Они в таком случае рассыпались веером, так прыгали с шуршалки на руку неплохо обученными солдатиками, доставляя видимое приятность плутоватому хозяину.

Цыган спросил скрипучим голосом:

— Шибко худо, братка?

— Тебе что?! — Упоров невыгодный хотел обострять себя бытье лишними знакомствами.

— Просто. Семен — добродетельный человек, ему хороших людей жалко.

— Не лощи, мора. Кто послал?

— Дьяк, — шепнул цыган. И игра в карты склеились на одну колоду.

— Первый крата слышу. Ошибся, мора!

— Не доверяешь, братка? Мамой клянусь!

— Я целое сказал. Привет маме!

— Э-э-э! — зевнул узник из посеченным бритвой лицом.

Протяжно, да адски ненатурально. Глаза его причем были замершие, самобытно настороженные.

Металлический скрежетание во двери оборвал их острый разговор. Цыган обернулся получай благовест да ужом соскользнул со нар, а при помощи порядочно секунд Упоров потерял его с виду.

Дверь открылась. Угрюмый, утомленный кнез втолкнул на камеру Федора Опенкина. Федор плюнул равным образом поздоровался следовать руку со тем мужиком, кой определил луг сверху нарах Упорову. Затем во вкусе бы ненамеренно задержал созерцание сверху человеке, тот или другой читал старую газету, прислонившись плечом для нарам.

— Хай меня казнят, коли как например моя персона был на таком приличном обществе! Это а — парламент, а безграмотный камера. Такие люди! Народные артисты внутри народа.

Опенкин вытер руку что до штанину равным образом протянул ее крупному человеку со породистым с лица интеллигентного фармазонщика.

— Думал, вам давнёхонько откинулись, Санюша Николаевич. Вас заждались новые роли.

Каштанка незаметным движением извлек откуда-то из-под полы пачку «Беломора».

— Увы, — находящийся около арестом удовлетворительно сыграл разочарование, малограмотный спуская алчного взгляда из пачки папирос. — Оставили покамест для сенокос во этом театре.

— Дело временное, — успокоил Опенкин. — Не завтра, что-то около при помощи червончик откинетесь. Держите смотри — через благодарных почитателей.

— Что вы! Что вы, Опенкин! — фокусник сопротивлялся, еще держа пачку во руке. — Махоркой обойдусь. Привычней!

— Вам самочувствие оберегать надо. Вы но безвыгодный нетрудно — вместе с моста. Легавый буду! И гигия ваше — народное, соратник Очаев.

— Было народное, — подыграл ему артист, переходя в феню, — ноне меня безвыгодный кинули после каргалыгу бери 08-ю, скользкую, по образу у последнего порчака…

Федор оценил трепотня артиста поощрительной улыбкой равно сказал, махнув тонкой ладонью:

— Обойдется… О! Вдруг откуда родом ни возьмись, появилось нечто! — Опенкин указал пальцем сверху Упорова. — Ты-то равно как притусовался для приличным людям?! Говорили — тебя грохнули. Получается — вторую долгоденствие живешь. Ну, ёра!

Зэк скакнул бери настил равным образом блаженно вытянулся неподалёку не без; Вадимом. Он заранее осмотрелся равным образом спросил шепотом, от случая к случаю касательно нем ранее забыли:

— Где вы повязали?

— В Таежном, — таково а втихомолку ответил Упоров. — Диня решил побеждать кассу равным образом уехать путем Серафима.

— Взяли? — прибыль был неподдельным, вместе с легким огоньком на прищуренном глазе.

— Взяли. Мы — кассу, нас — менты. Дениса кончали сверху месте.

— Чалдона равно как шмальнули. Он руки вскинул, а ему дум-дум — во лоб. Погорячился мусор. Пельмень далеко не жилец. За Стадника твоя милость нисколько отнюдь не знаешь. Понял? Тех двух, с опергруппы, взял нате себя Шура. Ты чистый. Скажешь — ко хвосту привязали. За рыжуха помалкивай, отнюдь не было рыжья! — Федор задумался да вместе с неудовольствием произнес: — У ментов было бессудное власть тебя кончать. Помиловали. Ты фамилия активный нужон…

— А вам?! — спросил вспотевший с возмущения Упоров.

— Кто-то вломил вместе с опозданием, — Опенкин безвыгодный ответил, продолжая словом перекидываться самолично не без; собой, однако было завершенно умышленно. — Это безвыгодный вор, иначе говоря вор, да недопущенный… Короче, Вадим, сход малограмотный хотела поручать свидетелей. За тебя поручился Львов, ну, а ваш покорный слуга само собой…

— Дьяк?! — Упоров хоть приподнялся, превозмогая боль, равно поглядел во штифты Федора.

— Никанор Евстафьевич воздержались. Больным сказался Никаша Евстафьевич. Ты его безвыгодный суди. Вам жизнями платить, ему — до настоящий поры равным образом именем, а оно во блатарский России — самостоятельно знаешь.

— Скажи прямо, Федор: укрыть решили?

— Не решили… — три глубокие морщины, одна — бери лбу, двум — у кончиков губ, разделили его рожа в самостоятельные части. Федор переживал: — Лемберг сказал:

«Дурное занятие безграмотный хитро. Нож, во вкусе крот, слепой, а засранец нам пользу принес». Он с своего невыгодный отступится, равным образом я, само собой…

— Псы вы! Бешеные псы!

— Тише! Вадим, тише! — Опенкин огляделся по мнению сторонам. — Прокурор может интересах тебя вышку попросить. Колоться однако одно далеко не надо, равным образом сам по себе знаешь, почему… Понял?

Бледный, ослабелый внезапной вспышкой ярости, Упоров глянул сверху него из внимательным презрением:

— Ты в качестве кого думаешь? Ты но меня знаешь!

— Я жду ответа, Вадим.

— Пусть воры знают — безграмотный продам. Не тупей вас. А кто такой посылал ко ми иди ко черту того цыгана? Он сказал — Дьяк.

— Ты что-нибудь ему ответил?

— Послал подальше.

— Все правильно. Всех — подальше! С цыганом разберемся. Могли равно менты кидняк сделать, Мог равно непосредственно Никаха Евстафьевич…

— Успокой его, Федя. Он по поводу этой кассы соглашаться кого благоугодно сожрать.

В сии минуты лагерник презирал себя, равно как не возбраняется пренебрегать постороннего человека, совершающего поступок, какой-никакой осуждает его собственная совесть, да понимал: новый колея — сие смерть, столько но неизбежная, сколько да неожиданная.

— Возьми, — Опенкин сунул на сборник его телогрейки тюк из едой. — Тебя ранее дергали?

— Нет. Передай сходке — Симуша кончал Кафтана да тех, кто такой был из ним. Он — мерзость!

— Серафим? У них нечем было платить. Якут следовать без затей круглым счетом далеко не рискует. Да равно Кафтан… только лишь хилял вором. На самом деле крысятничал, грабил мужиков.

— Хватит, Федор! Ваше монополия нате оценка ми известно. Когда-нибудь расскажу, вроде умер Денис. Сейчас иди, сил нет ми с твоих разговоров.

Ему малограмотный посчастливилось заснуть, некто дремал, вздрагивая с криков да смеха, урывками будораживших тяжелое бессознательное состояние камеры. Вадимир пребывал во полусонном состоянии прежде тех пор, сей поры вторично никак не заскрипела дверь, оный но самый начальник вошел на камеру, а вслед его задом появилось покамест одно казенное лицо. Суровое, чем-то приятное. Вадимыч подумал: с целью тюремщика такое лицо— роскошь.

— Упоров, для выход!

— Донцов, получи и распишись выход!

— Серегин, получи выход!

Спина стала влажной, точно бы сполна налет вывалился открыто с ослабевших пор, да так во глухом закутке души затрепетал страх. Он поднялся, преодолевая навалившуюся слабость. Объявившаяся затем печаль прояснила голову. Очаев помог ему спуститься, бери почто руководитель посмотрел вкривь равным образом сказал:

— Иди сверху место, артист.

— Мое луг получай сцене, любезнейший.

— Это до этих пор равно как обвинитель посмотрит, идеже твое место. А твоя милость канай живей, симулянт! Твоя шансонетка спета.

Следователь спросил не без; вежливой полуулыбкой:

— Вы любите удить рыбу рыбу, Упоров?

Вопрос из трудом перевалил посредством пухлую нижнюю губу, подле этом розовые ланиты наивно в двух словах схватили да выпустили воздух…

Подследственный пожал плечами, безграмотный ответил да еще раз почувствовал, вроде мокнет спина. Чтобы успокоиться, сосредоточил почтение возьми большой, благополучно перезимовавшей мухе, мерившей тонкими лапками свежепобеленную стену кабинета.

«У нее убирать цель, — дьявол старался упустить с виду относительно толстом, странном следователе, задающем дурацкие вопросы. — И у тебя очищать мета — тебе следует выжить».

— Выходит, невыгодный любите, — вздохнул толстяк. — Я-то думал, уж на что относительно рыбалке поговорим. С делом вашим, ко сожалению, полная ясность. Из него вырисовывается личность, лишенная необходимых понятий в отношении дозволенном да запрещенном. Для вы безвыгодный существует запретов. Человеческие законы требуют интересах своего выполнения сознания. Такового во вас, клеймящий объединение показаниям, обнаружено отнюдь не было…

— О каком деле вас говорите, горожанин следователь?

Толстяк пошлепал губами, выразив таким образом сожаление, и, запустив на кудрявую шевелюру короткие сосиски левой руки, положил голову возьми ладонь. Ладонь провалилась на розовую щеку, большой, отзывчивый холодный глаза лежал непосредственно для кончике украшенного сладкий печаткой мизинца.

— Поражаюсь вам, Вадим. Комсомолец, чувак изо крепкой революционной семьи военных…

— У меня маманюшка — пианистка.

— Ничего страшного, — важняк перебросил личико бери правую руку, успев возле этом юрк маленьким носиком — Мой родоначальник — дворянин. Революция провозгласила безукоризненный девиз: «Дети вслед родителей безграмотный отвечают». Вспомните Павлика Морозова. На этом — точка! Впрочем, прототип безвыгодный беда удачный, только твоя милость меня прелестно понял. И беспричинно дитя легендарного красного командира уходит во побег. Ворует принадлежащее государству золото, убивает выполняющих родной кредит чекистов, грабит кассу, стреляет соответственно советским солдатам. Не понимаю! Мрак! Но концепция справедливости требует, ради следовать всякое грозно было воздаяние. Предположим держи момент невероятное: получи суде обвинитель — твой лада Дьяков…

Толстяк шаловливо хохотнул да вытер носовым платком ладони.

— Даже некто достаточно вынужден выкинуть тебе чудовищный приговор. Прошу тебя, Вадим, втолковать мне: во вкусе такое могло произойти?

— Из перечисленных грехов, горожанин следователь, моих два: латата равно касса. Если б пишущий сии строки шли со золотом, сверху каковой убивец нам та касса?

Следователь вскочил со стула, прикованного для полу массивной резной цепью, заметался объединение кабинету с зарешеченного окна ко белой стене, щелкая через возбуждения пальцами:

— Какая глупость! Ты как-никак думаешь — автор жажду твоей крови. Да пишущий эти строки но роскошно понимаю: во твоем деле главная провинность лежит получи тех, который стоит только ради твоей спиной.

— Возможно, равным образом так, горожанин следователь.

— Георгий Николаевич. Забудь в рассуждении протоколе, хотя бы бы возьми время.

Следователь остановился, поднял плечи, с каких же щей его большое мягкое личико деревня по прямой в закачаешься эполет равным образом производило чувство полной беззащитности.

— Помоги моей вере на твою невиновность, Вадим, — почти не из мольбой произнес он, — дай ми почву, равно моя особа начну ради тебя бороться. Твое злоупотребление охватывает во себя великую общественную опасность: погибли три чекиста, а твоя милость — жив — здоров. Еще требуешь справедливости. Нас безвыгодный поймут, кабы безвыгодный сумеем доказать, сколько вина совершал неизвестно кто другой. Вместе. Только вместе! Вот моя рука.

Упоров политично пожал пухлую ладонь, признательно взглянул получи и распишись Георгия Николаевича. Тот пригладил вихры долгим тугим движением, вполне открыв великий лоб.

— После десяти парение работы во следственных органах пишущий эти строки почувствовал некоторую неуверенность, недоверие на том, который взыскание во всякое время достигает необходимой цели. — Гуля Николаевич предисловий спохватился: — Может, твоя милость куришь, Вадим?

— Нет. — ответил политзэк равным образом подумал, отнюдь не спуская со следователя внимательного взгляда: «Ты, дружочек гладкий, похитрей Дьяка будешь».

— Тож вот, муж индивидуальный исследование подсказывает — пощада — да от некоторой долей нарушения законности, в отдельных случаях случается ни в одном глазе малограмотный вредно, безусловно, на томик случае, эпизодически извиненный примет меру от надлежащим пониманием. «Отдайте, равным образом вы вернется!» — сказано. Но следует показать безвыгодный исключительно сочувствие, же да отношение во борьбе вслед вскрытие истины. Наказание отнюдь не восстановимо. Сам включи компьютер — дозволено ли заставить вернуться дни расстрелянному? В соседнем кабинете муж товарищ бьет подследственного фасом в отношении сейф, равным образом оный дает показания. Есть ли во них истина? — Следователь на ухо наклонился для уху Упорова, прошептал: — Сомневаюсь. Ты должен, как бы комсомолец, сыночек красного командира, по-человечески помочь мне. В общем, нуте начнем только порядку: расскажи, в качестве кого убивали Стадника?

Вопрос был задан тем а доверительным голосом, некто как вполз ему на уши, чуток было невыгодный заставив поверить на слово на прямодушие Георгия Николаевича. Зэк прикрыл глаза, понудил себя повременить от ответом.

— Без протокола, Вадим. Каждый поступок следствия будем подумакивать вместе… — прошелестел сладостный баритон.

Зэк открыл глаза. Взгляд его был растерян, как во толковании сих ясных слов возлюбленный ес интересах себя скрытое оскорбление:

— Да вам что, Гора Николаевич! Я а его следовать будень перед того дня видел, по образу вас. Убили, значит… либо шутите? Чепуха какая-то!

— М — да… — толстяк потух, потупив во верстак глаза, да после трогательно всплеснул руками, кажется собираясь сжать в объятиях самого себя. — Нет, твоя милость ми точно симпатичен. Однако представь — кого защищаешь?! Вся владение нонче встала для борьбу вместе с этой гнилью. Она борзо полноте без остатка уничтожена, а вы, боксер, боитесь окрестить имена тех, кто именно убивал! Я знаю: они сделали сие не принимая во внимание вашей помощи.

Следователь вынул назальный платок, протер почти стоячим воротничком дряблую шею.

— Определи, Вадим, свое помещение на нашей общей борьбе. Но сделай сие далеко не во глубине своего падения, а сверху взлете человеческого "я"! Испытай себя внутренней свободой. Тогда грядущее может быть: солнце, друзья, море, любовь. Но может грядущее прямо-таки невыгодный быть…

— Ну, вас даете, Гоша Николаевич! — раскованно заволновался зэк. — Что ж ми — чужую мокруху сверху себя грузить?! Для установления доверия. Живым его помню, мертвым — как бы не так!

— Не торопись, Вадим, извращать наши отношения. На отдельные люди вопросы у меня питаться вовсе точные ответы.

— С них бы равным образом начинали, Гера Николаевич. Все расскажу, во вкусе оно было. Думаете, ми сходить в гроб охота…

Дверь кабинета неясно распахнулась, изо коридора донеслись чьи-то голоса, шарик вскочил равно вытянулся во струнку.

Важа Спиридонович Морабели стоял, упершись рукой на дверной косяк. Упоров также поднялся. Рука получи и распишись косяке держала его взгляд.


Он поуже видел во этой руке пугач неизвестной ему марки. Ствол направлен на сторону шагнувшего изо строя полосатика.

— Встать туда, идеже был — предложил ему властитель отдела до борьбе от бандитизмом. Полосатик имел три ордена Славы, всех степеней, хотя позднее сие неграмотный имело никакого значения. Он шел равно повторял нудным голосом человека, невыгодный дорожащего ёбаный жизнью: — В стаде сих подонков дни сочтены далеко не хочу. Стреляйте, горожанин властелин

Три последних стихи будили его в соответствии с ночам: во них жило в таком случае самое состояние, которым окрылялся симпатия сам, когда-никогда во минуты отчаянья желал выкопать кровный тайный минута равно призвать возле всех кому-нибудь с охранников: «Стреляйте, горожанин начальник!»


Морабели выстрелил. Полосатик упал получай снег. Но поднялся равно нашел нарезка сверху следующую пулю. Пистолет вернулся на кобуру, а хэнд ослабла, стала подобный же, по образу каста — нате косяке двери кабинета следователя…

— Кто кого допрашивает? — спросил Важа Спиридонович.

— Беседую вместе с подследственным заключенным Упоровым, соратник полковник!

— Беседуешь, значит? С кем?! — Жеребячья ухмылка открыла сверкающие хлебогрызка грузина. Его бешенством еще был заражен обстановка кабинета. Полковник, казалось, излучал злоба во чистом виде, на частный очень и риск с произнесенных слов. — А твоя милость отчего живой, сволочь?! Это а бандит, Скачков! Бандита поспрашивать потребно как бы бандита, а твоя милость — беседуешь! Десять планирование на ЧК.

— Но, сотоварищ полковник…

— Все! Иди, думай, идеже работаешь, вместе с кем борешься! Я вместе с ним буду по-особенному «беседовать».

— Слушаюсь, сослуживец полковник!

Капитан Скачков неграмотный аспидски хитрожопо щелкнул каблуками, однако держи подследственного взглянул ободряюще. Дверь после ним закрылась, Морабели измученно махнул рукой:

— Садись, во ногах правды нет. И у тебя ее нет, в силу того что сколько твоя милость — жертва. Сильный особа со мелкой душой, из-за столько полет малограмотный познавший воззрение равным образом статут жизни: весь круг обязан отзываться ради свое. Ты ответишь из-за всех!

Полковник остался стоять. Поджарый да сильный, предлогом лишь только что такое? спрыгнувший от коня джигит.

— Тебя расстреляют.

— Должно быть, подданный начальник, — осмелился взять шефство совещание подследственный. Его неудержимо влекло удлинить игру того полосатика, тем паче сколько пистолетишко неизвестной ему марки был возьми месте.

— Никаких сомнений. Слово чекиста! У тебя — пусто, по сию пору перевес у прокурора, а некто отнюдь не твой родственник. Верно? Вышка! Пуф! Вотан раз, да твоя милость свободен. Согласен?

— Моего согласия малограмотный требуется, горожанин начальник.

— Думаешь — значица хочешь жить. Ты беда сколько успел разгласить этому комсомольцу?

— Он спрашивал меня относительно мокрая Стадника. Я далеко не убивал, мещанин начальник. В сие минута ваш покорнейший слуга был во побеге.

— А Горсткова возьми Волчьем перевале? Не скромничай: поглощать свидетель. Говорит.

— Тогда вас нужно взяться известно, подданный владыка — Горсткова ваш покорнейший слуга безграмотный убивал. У меня равно оружия безвыгодный было. Не дали…

Упоров поднял глаза. Начальник отдела сообразно борьбе из бандитизмом улыбался пирушка но яростной улыбкой:

— Он скажет то, что такое? скажу я. Ты в долгу об этом помнить. Такой вновь молодой. Давай по-простому, сверх объяснений во любви…

«По одному плану работают, благодетели!» — успел смозговать Упоров, до нежели полковник продолжил:

— … Ты говоришь, гораздо ушел груз, моя особа — спасаю тебя через расстрела. Нарушение закона, совершенное лещадь принуждением, — поступок, приобретающий снисхождения. Кстати, данный Колос несравнимо подевался?

— Не знаю, подданный начальник.

— И по совести делаешь. Иди, славно думай.

— Но ваш покорнейший слуга безграмотный знаю, в отношении чем, подданный начальник. Груз? Какой?!

— Думай. Такой покамест молодой. За чужое трясучка живот нассать хочешь?! Тебе сие нужно?!

Он распахнул плита ударом ноги, позвал:

— Георгий! Иди сюда! Продолжай беседовать. Может, возлюбленный беспокоиться начнет.

— Вроде бы безвыгодный безнадежный, собутыльник полковник, — сказал со крытым значением Скачков. — Запугали человека. Сами знаете, как бы бывает.

— Я-то знаю, дьявол пущай непосредственно об своей жизни заботится! Прокурор торопит. Из общей камеры убрать.

— Нет одиночек, горожанин полковник.

— В 06-ю!

— Там Рассветов вместе с бандой.

— Не беда. Он равно как бандит. Посмотрит — поймет.

Гоша Николаевич мялся, перекладывая бери столе листки протокола допроса, по всем статьям своим видом подчеркивая — некто малограмотный одобряет полковника.

— Как снежура возьми голову свалился… Мне архи неприятно, Вадим, но, самочки понимаете, предписание снедать приказ. Этот Рассветов — сегодняшнее чудовище. Вы бы подумали равным образом рискнули возьми правду. Водан бравый поступок, да ваш брат — во безопасности. Разве сие золото, кстати, вы никак не принадлежащее, стоит…

— Какое золото?! То мокруху шьете, Гошуля Николаевич, в таком случае золото. Давайте единодушно равным образом Азовский банчок сверху меня грузите!

Капитан огорченно вздохнул. Он был искренен равным образом непоколебимо верил во свою искренность, только лишь подследственный догадывался касательно чем-то другом, слушая самую низкую, недоступную нормальному слуху ноту тайного умысла руководившего во всех отношениях движением дела. Он был фигурой второстепенной, лучший спинар притяжения — воровская касса.

— Мужайтесь, Вадим, — напутствовал его Гуля Николаевич, поглаживая левую ладошка правой, — на вам во который бы так ни стало проснется надежда, во вы — кровопролитие революционера. Дам одиночный совет: на камере безграмотный поддавайтесь в провокации. Проявляйте терпение. В своих а интересах…

Подследственному ажно показалось, зачем ротмистр погладил его спину мягкой ладошкой. Такой ласковый…


В тюрьме каждая дверка скрипит по-своему, личиной их настраивает шлихтовальщик — вместе с музыкальным образованием равно знанием слабости человеческой души. Ржавый звук навесов поражает психику сжавшегося новичка, вроде дополнительное наказание, отнимает остатки собранного сообразно крупицам мужества, сообразно ту сторону порога задержанный целесообразно ежели снова неграмотный сломленный, в таком случае подготовленный слоиться. Камера об этом знает.

Хотя Упоров переступал невыгодный центральный порог, звук двери подействовал нате него разрушающе. Он увидел до лицом затянутую во тельняшку грудь, вместе с трудом поднял голову, с намерением отнестись во физиомордия человека, преградившего ему путь. Ничего безграмотный выражающие глазищи торчали из-под обритых бровей потухшими стекляшками. Бледно — бледновато-розовый след пересекал рябое плоское лицо, которым позволительно было напугивать ажно взрослых. Человек открыл рот, глубокий золотых зубов… ну, несомненно же, симпатия спросил:

— Масть?

Упоров знал — шебло Рассветова никак не щадила ни сук, ни воров. Резали всех, да Дьяк говорил: «Почище большевиков будут!»

Вадя убрал со плеча тяжелую ладошка гиганта, сказал:

— Осторожней, у меня сломаны ребра.

— Сломаю шею, ежели никак не назовешь масть, — предупредил душа во тельняшке резиновым голосом равным образом засопел, пяля пустые глаза. От пирушка злодейской пустоты соответственно коже бегут мурашки.

— Заключенный я, — говорит Упоров.

От окна, идеже стоял перекошенный, так непоколебимый стол, раздался отзывчивый смех:

— Он веселый. Пусти его, Ведьма. Епифан! Петя отбросил кони.

— Куды девать, ума никак не приложу, — почесал облысевший выя Епифан.

— Под дверь. Там ему спокойней будет.

Ведьма в конце концов освободил отойди Упорову, равным образом дьявол увидел хозяина банды. Рассветов сидел около забранным на мощную решетку окном, наряженный во желтую атласную косоворотку. Он указал Упорову получай место, несравненно тому надлежало лечь.

Опять из противным скрипом открылась проем камеры.

— Не дрожите! — пророкотал Рассветов. — Казнить вы будут утром, за расписанию.

Втолкнули высокого зэка вместе с русой кудрявой бородой. Он споткнулся в отношении жмурик у порога, упал плашмя, несамостоятельно разбросав худые руки.

— Лягай неподалёку от Петром, земеля!

— Може, изо него крест господень сделать, экой сухущий.

— Ша! — остановил остряков господин банды. — Это Монах. Подними гостя, Ведьма.

Упоров признал его безграмотный сразу: охваченный был худ да желт перед экий степени, почто его тотально допускается было укреплять возмещение креста держи кладбище. Лишь штифты по старинке голубели чистоганом глубокими родниками.

Ведьма одной рукой поднял Монаха и, неграмотный опуская в пол, усадил подле от Рассветовым.

— Постерся, попик, на мирских заботах, — Юраня Палыч оглядел его из сочувствием. — Все во добре совершенствуешься, а оно, вишь, нежели платит…

Странный одиночник молчал и, похоже, слушал своевольно себя, малограмотный обращая внимания бери грозного главаря банды. Рассветова его сам свой неграмотный обидело. Было видно: его томила внутренняя неорганизованность равно симпатия хотел ею не без; кем-то поделиться.

— Презираешь меня, Кирилл? — спросил со вздохом бандит, стараясь отобразить получи и распишись закаменелом лице близость доброты.

— Презирать ми отнюдь не дано, — ответил Монах, равным образом Упоров вспомнил таковой бездушный саксгорн нате плацу лагеря «Новый». — Человека, существа одухотворенного, подметить во вас, простите, никак не могу. Нет на вы человека, Юраня Палыч…

— Цыц, мертвый небритая! — рявкнул Ведьма, пинком отбросив Монаха ко стене.

Рассветов поднялся, оказавшись одного роста из Ведьмой. Вначале поглядел получай него так, ась? тому отсюда следует отнюдь не за себе, осторожный поднял руку равным образом щелкнул Ведьму в области носу. Снова застыл, обдумывая домашние будущие действия.

Весь поникший, грустный, оцарапнутый внутренними распрями. Но напоследях некто решился равно сказал:

— Чеши отседова, баклан!

И со общем маху пнул лещадь седалище оробевшего уголовника кованым сапогом. К разговору некто вернулся позже того, на правах Монах неграмотный спеша поднялся от пола, отряхнул приманка убогие одежды.

— Выходит — презираешь меня. И уйду мы ныне минус отпущения. Но во всяком случае других-то, ми известно, который худое творил, твоя милость исповедовал. Спаситель умереть и никак не встать пора распятия молился из-за палачей своих, так точно единаче говорил: «Не ведают, почто делают». Так — нет? Выше Христа себя ставишь…

Поднес для шершавому лицу Монаха сощуренный глаз. Ждет от затаенным интересом, где-то почто да отнюдь не угадаешь: шутит некто тож получай самом деле желает каяться.

— Грех ваш зрячий, Юраша Палыч. Как да равнинный дорога вашей жизни. Верните ее Дарителю воздаянием… «И бесы веруют. Веруют да трепещут».

Рассветов предупредительно протянул:

— Да-а-а-а… Без высшего вразумления в такой мере отнюдь не скажешь. Есть, получается, ход после гробом, а несравненно соответственно нему поведут нас — неизвестно. Ну, так точно ладно, поживем — увидим.

Юраня Палыч повернул голову ко нарам, позвал:

— Иди-ка сюда, сиделец. Глянь, Кирилл, нате человека. Зачем, думаешь, они сего арестантика послали?

— Здравствуйте! — поклонился Вадиму Монах.

— Чтоб пишущий сии строки его пидором сделали…

— Он — заслуженный человек…

— Это твоя милость ми говоришь, Кирилл? Им скажешь!

— Они меня отнюдь не слушают.

Рассветов вздохнул:

— Ах, Господи, варварский ухожу! Стоило созидать оный мир, чтоб спирт стал таким?!


Утром бандитов выкликали по части списку.

Переодетый во чистое лифчик Рассветов спросил, положив ко ногам отца Кирилла холщовый мешок:

— Что отдать Богу?

— Он всегда знает, Юра Палыч!

— Тогда прощайте!

Рассветов повернулся, равно Монах трепетной рукой перекрестил его мощную спину. Рука упала. Он стоял, бессильный внутренней борьбой равно сопротивлением захваченный на близкие раздвоенные чувства

— … Меня, возможно, равно как расстреляют, — по непредвиденным обстоятельствам пользу кого себя проговорил Упоров, относительно которого прежде самого утра что-то около равно забыли бандиты Рассветова, отсчитывающие скоротечные отрезок времени предварительно утренней казни. И, в корне отнюдь не желая курить слабости, добавил: — Расстреляют, сколько гадать…

— Так ошибка велик? — отвлекся через трудных мыслей Монах.

Его отзывчивость было невыгодный святотатственно — спокойно. Он где-то сумел невыгодный обнаружить стоящей ради признанием смерти; отнесся для ней как бы ко чему-то естественному, безопасному, ровно говорок шла в рассуждении смене суток, равным образом со временем предполагаемой им ночи обязательно наступит день. Так равно положено.

обвинять равно как безвыгодный укололся в рассуждении его спокойствие, сотрясение воздуха ответа получились рассудочно-трезвыми, посторонними ко глубоким переживаниям:

— Нет доказательств безгрешности. Они есть, всего менее их желания прихлопнуть меня…

Он рассуждал, выслушивая самого себя, никак не ощущая (и во том, действительно, было что-то, напоминающее исповедь) сносно острого во будущей своей судьбе, словно бы возлюбленная ушагала поуже ото него, рокоча коваными каблуками осташи бандитов Рассветова. И та ярость, зачем стояла впереди произносимых им слов, оказалась ни получай лепту безвыгодный нужна.

Он ее стыдился, по образу стыдился слабости, выходя нате поединок. Пока разбирался во чувствах, близко чуточку распевно зазвучал виола Монаха:


Прощайте пламенней врагов,
Вам причинивших горечь муки.
Дружней протягивайте руки.
Прощайте пламенней врагов!
Страдайте прочнее равным образом святей,
Познав величие страданья,
Своим потомкам на назиданье,
Страдайте прочнее равно святей!

Отец Киря держал на ладонях, в духе неоперившегося птенца, часть хлеба, отложенный Рассветовым, вдыхая почитай задохнувшийся зловоние ржи. Глаза его были полузакрыты, дьявол походил сверху человека, тот или другой видит ход уходящих слов равно верит во их возвращение, единаче — во целительное афинность звуков, наполненных святым озарением грешного сочинителя, малограмотный самовластным надо тем, почто учредил ему Даритель талантов.

Несколько минут они сидели на благоустроенной тишине, ею наслаждаясь.

— Гиппиус? — рассудительно произнес запретное фамилия являвший с себя штурман.

— Нет, — улыбнулся внутренней улыбкой Монах. — Гоша Северянин. Гиппиус люблю такую:


Хочу дойти, хочу узнать,
Чтоб там, обняв Его колени,
И умирать, равно возрождаться

Он предисловий раз как-то понятно забыл оборона стихи, обращаясь ко Вадиму, неким особенным образом перевел умонастроение разговора во просительную форму, путем которую передал свое подход для его заботе:

— Покайтесь искренне. Путь откроется…

— Перед кем?! — спросила очнувшаяся во нем азарт да повторила, заслонив своей горбатой задом сжавшееся раскаянье. Ярость была побольше равным образом знала — ей убирать зачем скрывать: — Перед кем?! Слыхали, что такое? сказал Рассветов?! Зачем нас семо кинули?! Палачи!

— Они — тени. Их в отлучке на настоящей жизни. Сотрясение воздуха равно снос плоти. Раскаянья ждет Господь…

— Так из первых рук равным образом ждет?! Нужен пишущий эти строки Ему!

— Нужен. И душевные данные дарованы нам для того общения не без; Ним. Пренебрегаем даром…

— Молчи, поп! Молчи! Не трави душу! Мне башня корячится! А твоя милость мыслительные способности полощешь всякой хреновиной!

Он захлебывался чем-то гадким равным образом горьким, сопротивляясь тому, ась? произносил во законченный голос, около кричал, далеко не на силах уяснить равно воспринять произносимое. Все внутреннее, непрочное структура его нецензурно вразнос, прошлое выходит горой хлама, вместе с которой симпатия изрыгал прорвавшийся очень бери скорбного отца Кирилла. Потом сотрясение воздуха стали обессмысленным шумом, страшный почувствовали немое сопротивление, уперлись на него, пунктуально на упругую запруду, мощь их ослабла. В обессиленную тишину водили строгие слова, произнесенные невыгодный во оскорбление:

— Вы — пугливый человек, Вадим. Души во вам маловато…

И батька Кирюня вздохнул, а лишше ни аза малограмотный стряслось до самого того самого момента, если на камеру вошел председатель отдела за борьбе из бандитизмом полковник Морабели во строгом кожаном пальто. Он сказал:

— Безобразие! Забыли преступника.

После сего перевел зрение со покойника получи двух живых зэков равным образом удивился до данный поры больше:

— И сих забыли?! У тебя плохая память, Сироткин.

От Морабели пахнет новой кожей да свежей землей, чисто возлюбленный сам копал могилу пользу кого бандитов Рассветова.

Важа Спиридонович водит до камере запахи, равно как свиту, неразлучно со ними гуляет приподнятое быть по мнению себе полковника.

— Слушай, Тихомиров, дьяволом говоришь — Бог есть? Ленин сказал: «Бога нет!» Ты говоришь — есть. Кому совдеповский индивидуальность полагается верить? Смешно! Всех, понимаешь, возмутил. Ты но знакомый заключенный, а рассуждаешь, как бы мистик. Уведи шарлатана, Сироткин, из моих глаз! И уберите труп.

— Куда прикажете, собрат полковник?

— Попа — на зону. Труп, естественно, на столовую.

Он засмеялся, однако, повернувшись ко Упорову, аккуратно бритвой обрезал саркастический да аж приятные запахи, не без; которыми появился во камере:

— Твое перспектива зависит через желания проговорить ми правду. Не совершенно бандиты отнесутся для тебе, вроде Рассветов. Понял?!

Упоров промолчал, казалось — спирт целиком ну что ж от тем, аюшки? говорит староста отдела в соответствии с борьбе не без; бандитизмом, или — или несложно отнюдь не на состоянии подыскать нужные слова.

Морабели отбросил полу кожаного бурнус каплю картинным жестом равно вынул с кармана галифе белоснежный назальный платок. Вытер шею лещадь стоячим воротником кителя, улыбнулся, пусть бы луповатые. ставни были полны черного гнева.

— Молчишь? Молчи — молчи. Ломай изо себя блатюка, однако помни: когда-никогда воры узнают, что-нибудь твоя милость их вложил…

Заключенный не без; отчетливостью, проясненной бордовой вспышкой, представил последствия замысла Важи Спиридоновича, только сохранил видимое спокойствие.

— …станешь Виолеттой другими словами Лизой. Ха — ха! Красивое термин про моряка. Не сермяга ли?! Только следом тебя расстреляют…

Полковник запахнул коротайка и, продолжая смеяться собственному остроумию, вышел с камеры. Холодный пена выступил бери лбу заключенного, а некто подумал, ради спастись через хлынувшего на машина отчаянья: «Плохо шутит квирит начальник…»

Следователь сорвался получи и распишись шестом допросе. Полетела секрет возьми желтые листки протокола, а ланиты запрыгали двумя розовыми мячиками, равно командир Скачков потерял вкрадчивое обаяние.

— Вы самочки ведете себя ко высшей мере. У меня вышел сил равняться не без; вашим упрямством. Пусть его оценит общесоветский суд!

— Пусть, — согласился Упоров. — Мне, мещанин начальник, безвыездно равно.

— А ми невыгодный постоянно равно! — пыхтел изобиженный следователь. — Они профессионалы — негодяи, твоя милость — их жертва. Ты а протестовал во душе, при случае получай твоих глазах совершались кровавые преступления. Не прячься, Вадим!

Скачков подкинул сверху ладони карта протокола.

— На тебя инструмент отпустило пуха. Я-то знаю. В этом кабинете побывал отнюдь не единовластно самоубийца. Одно деятельность — мои знания, другое суд. Он оценивает всего только факты, добытые на ходе следствия. Пошевели мозгами. Ты — фланг жизни. Уйдешь в соответствии с глупости равным образом сделано невыгодный вернешься. Отменить повергнутый на выполнение резолюция неграмотный может никакое запоздалое раскаянье. Поэтому говорю правду сейчас!

Подследственный поднял глаза: на них застыло отчаянье.

— Пишите вес, зачем считаете нужным. Подпишу!

Капитан откинулся нате спинку стула, вытянул подо столом коротенькие ножки, стал похож нате обманутого жизнью мальчишку с зажиточной семьи.

— Ты — самоубийца, Вадим…

— Так подпишу же, подданный следователь.

— Что ж, пройдем пока что крата всю вереница вместе. К побегу вам склонил Михайлушка Колос?

— Было дело.

— Бежите посредством водовод. При убийстве Стадника безграмотный присутствовали?

— Боже упаси! Я ж его уважал…

— Солдата равным образом старшину с опергруппы…

— Пельмень застрелил. Дайте очную ставку: на тараньки скажу.

— Кто был после рулем на машине?

— Миша. Он по части глупости залетел, равно автор вкупе вместе с ним.

— Далее…

— Ночью разделились. Они своей дорогой, а наша сестра из Малининым — своей. Михаила из с лица звал.

— Кто ударил часового?

— Я.

— Стоп! Часовой получай Малинина показал.

— Я ударил, горожанин начальник. Чо темнить, неравно виноват?

— Зачем стреляли по части солдатам? Почему отнюдь не сдались?

— Перепугался. Пальнул пару крат во юпитер — равно дёру.

— Каким образом ваша милость оказались на сарае Камышина? Вы не без; ним знакомы?

«Вот этак номер! — мелькнуло во голове. — Девчонка-то — Камыша племянница».

— Куда смог, тама да нырнул. Ваши-то в хвосте висели. Пощады с них, затем того как бы Пельмень двух кончал, малограмотный ждал…

— Значит, Камышина вас невыгодный знаете?

— Откуда ми вольных видеть — ранний раз в год по обещанию бегу.

— Выясним. — Скачков поднялся, зверски загадочный, крикнул на полуоткрытую дверь: — Дежурный!

Вместо дежурного вошел Морабели, снимая получи и распишись пошевеливайтесь перчатки, а одну крошку спустя очередной внес неудовлетворительно стула.

— Лицом для стене! — приказал срывающимся голосом Скачков.

За задом посуетились, скрипнул стул, раздался знакомый, отзывающий взаимоуважение голос:

— Благодарствую!

Послышался хруст, надлежит быть, ведь хрустел пальцами нервозный Скачков. Он сказал об ответственности ради дачу ложных показаний. Пошмыгал носом, за ась? спросил визгливо:

— Вы знаете сего человека?!

Вызванный про опознания ехидно хмыкнул:

— С затылка отнюдь не каждого родного опознаешь.

— Повернитесь, Упоров!

Заключенный выполнил указание равно встретился глазами из равнодушным взглядом Камышина. Лицо белогвардейца изменилось поперед неузнаваемости. Оно порозовело, морщины расправились, пушистая брада осанисто расположилась в сиреневой байковой рубахе, придав всему облику опознавателя благообразный вид. Камышин смотрел на правах бы не без; портрета, сделанного хорошим фотографом на начале века.

Чуть спустя глаза, подернутые тенью внутреннего недоумения, сощурились, с намерением внимательней перетереть исхудавшего зэка. Заключенный да воистину разволновался: отнюдь не ошибся ли, может, который видоизмененный принимал с них тяжелые мешки вместе с грузом, где-то заинтересовавшие полковника Морабели?!

— Чужой. Таких далеко не знаем, — пробасил Камышин, сети следить Упорова.

— А вы, горожанин Упоров, знаете сидящего?

— Уж такую бандитскую рожу запомнил бы.

— Товарищ следователь, оградите с оскорблений, — попросил, никак не меняя выражения равнодушного лица, Камышин.

— Прекратите лишние разговоры, Упоров! Вы, Камышин, объясните нам: каким образом симпатия попал вот поэтому и есть на ваш сарай?

— Мудрено ли работа к лихого каторжанина?

— Почему ваша братанна пыталась его накормить?

— Кому живого человека никак не жалко. Коснись даже если вас, собрат Морабели. А дети, они всё-таки добрые.

— Не этакий медянка возлюбленная ребенок. Семнадцать лет. Жених ходит…

— Женихов неграмотный приваживаем. Рано. Откуда ей ведать было — на пороге ней злодей? Лицо человеческое.

— Тебя следовать бандита принял. Хе-хе! Ты зачем не без; охоты несущественный вернулся?

Бывший белый подарил полковнику неприветливый взгляд, пригладил широкой ладонью бороду, затем ответил вопросом в вопрос:

— Меня возьми раскалывание вызвали или — или получи опознание?

— Отвечайте! — прикрикнул Скачков.

Камышин поднялся со стула да моментально навис надо капитаном вставшим сверху дыбы медведем. Говорил возлюбленный поверху вздернутой головы следователя, ни ко кому безграмотный обращаясь:

— Покорнейше мерси после приглашение. Закон автор безграмотный лишь уважаем, да да знаем.

Полковник усмехнулся, сказал:

— Посиди немного. Скоро закончим.

Камышин несколько поклонился начальнику отдела борьбы со бандитизмом равным образом сел. Делал возлюбленный целое степенно, естественным образом. Но облик его показался Вадиму незаслуженно самодовольным.

«Возьму ей-ей расколюсь, — подумал для себя зэк. — Сразу рожу сменишь!» На него напал смех, равно дьявол напрягся, с намерением гордая усмешка неграмотный вылез наружу. Веселье закончилось легким обмороком… Пальцы ватно хватали грань стола, так чтобы сдержать потерявшее место тело.

— …Пусть посидит, — пришел издалека голос, — вот — ничуть белый.

Далее последовал вздох, да тот, кто такой вздыхал, осуждающе произнес:

— Шкодить умеют, огрызаться духу малограмотный хватает. Хлипкий народность теперь садится, собутыльник Морабели.

— Да, Камышин, твоя милость прав, только симпатия уже далеко не по сию пору сказал. Иди, понадобишься — вызовем.

К заключенному раньше пришла тошнота, а вслед после ней вернулись цвет равно голоса. Все получается таким, каким требуется быть, токмо органон стягивала поперечная боль.

— Распишитесь, Упоров. Здесь равным образом здесь. Дежурный, заключенного — на камеру.

Он сложил после задом ладони равно пошел, сожалея, почто никак не расхохотался, на психушку бы отправили. Оттуда, говорят, тандем бежали со концами…


Лезвие ножа застыло у самого горла, в рассуждении сего возлюбленный увидел гостей. Всех сразу, как бы на блеске зарницы. Их было трое. Четвертый в одно мгновение исчез следовать дверью, оставив на камере неотрывный лисий взгляд.

Зэк вспомнил погребальный обряд деда. Надежный дубовый крышка от витыми ручками, сизо-черный бархат, льняная рубаха, таинственный, пес знает отколе взявшийся вонь ладана.

Зеркала, сообразно недосмотру, стояли во белых саванах простынок. Отец в дальнейшем ругался, только глухо равным образом помимо злобы, просто, так чтобы сказать свое партийное отношение.

Деда провожал под вполне город.

«Тебе судьба лечь в землю держи нарах, в качестве кого равно приличествует настоящему бандиту. Похорон отнюдь не будет…» Он безграмотный успел посочувствовать что касается похоронах да позаботиться в рассуждении том, почто накануне смерти хорэ боль. Его окликнули:

— Здравствуй, Вадим! — Иезуит улыбался, наравне старому знакомому, только дорожник всегда снова был у горла.

— Здравствуй! — прохрипел Упоров. — Вы что, отнюдь не можете вне примочек?! Убери перо!

Нож убрали, шелковица а сутуловатый зек из хищным внешне да белыми, ухоженными руками удачливого картежника спросил:

— Куда ушла воровская касса?!

Нож застыл сантиметрах на десяти через его шеи. Он успел сообразить: «Они самочки сообразно себе. Их пустое место далеко не посылал».

— Какой груз, балда поганый, какая касса?! Ты что-нибудь буровишь?! Мне высшая из-за мусора корячится!

— Не хипишуй, Вадим. Нас сход послала. Вы уходили во корневище со бандитский кассой.

— Я уходил вместе с одной пиковиной. Деньги ваши на лупилки неграмотный видел. Мусора из тем а вязнут. Надоело!

— Да твоя милость в чем дело? буровишь, лохня поганый, тама но рыжуха было!

— Мне какая разница?! Пустой уходил. В Таежном бомбанули «медведя». На фолиант равным образом опалились.

— Слышь, Иезуит, разреши, автор этих строк ему социальные накопления вскрою… — свистящим шепоточком предложил безызвестный Вадиму зэк.

— Нуждаешься во моей жизни? — спросил Упоров, чувствуя, что-нибудь оный в самом деле хочет его убить. Тем неграмотный не в этакий степени заставил себя расстегнуть телогрейку, а там рубаху. — Режь! Забирай! У меня хлеще сносно нет.

Сутулый заключенный энергично спрыгнул от нар, да Иезуит оттолкнул его для стене.

— Потерпи, Гоша. Что говорил Камыш бери очной ставке? Запахни, запахни гнидник-то. Видали наш брат животы, равно в чем дело? во животах — видали. Ну?!

— О нежели со тем бесом болтать — центральный в один из дней вижу! Погляделись ага разошлись возле своих интересах.

Из-за двери выскочил ничтожный зек вместе с лисьим взглядом:

— Линяем! Мусор волнуется.

— Сейчас! — Иезуит почесал вслед за ухом. Он был приметно разочарован разговором и, продолжая обмысливать ситуацию, смотрел на рыло Упорова бесцветными глазами уснувшей рыбы. — Помни — решить тебя никогда в жизни отнюдь не поздно…

Глаза его начали преисполняться злобой, готовой разлиться во пощёчина ножа, да Упоров сейчас знал: нынче полагается лишь только слушать, умиротворенно равно внимательно, в надежде невыгодный добавить в рождение адреналина действия. Он что-то около равно сделал.

— И я убьем тебя, буде твоя милость дешевнешь, Фартовый. Говоришь небось бы складно, да веры перевелся у меня. Сомневаюся… Пока прощай!

Странное дело: находящийся по-под арестом смотрел вдогонку своим несостоявшимся убийцам, же думал в отношении пирушка зеленоглазой девчонке на подшитых кусками автомобильных покрышек валенках. Ей сделано семнадцать!

— И ее зовут Наташа Камышина, — сказал узник вслух. — Очень приятно. Меня зовут Вадим. Должен наблюсти — у вы крупный дядя, а ваша сестра такая милая.

Казалось, всегда его неприятности сосредоточились на огромных глазах юного длинноногого существа, а следующее вскрытие отсекло веселье одним махом:

— Кто их послал?!

Зэк поднялся возьми нарах. «Если Морабели, сие была прямо-таки надзор твоих показаний. А если бы Дьяк? Ему очищать что касается нежели беспокоиться… И когда-нибудь тебя попросят залезть на петлю, воеже отнюдь не входить в сердце старого вора».

Для него Никс кончилась. Он метался за камере, ловил вшей, нянчил сломанные ребра да искал выход, же зайти во игру оказалось куда как легче, нежели с нее выйти.

Игра продолжалась. Он стал во ней козырем…

Когда служитель законности произнес: «К высшей мере наказания!», обвинять постарался невыгодный того же мнения касательно том, сколько игра стоит свеч вслед приговором. Он смотрел во зал. Прошел глазами поталь погон, ответил грустной улыбкой получай встречающий соображение женщины, которая плюнула ему на личико у конторы прииска. Ей равным образом в ту же минуту архи желательно издать крик «ура!», только симпатия далеко не рискнула, задушив во себя рвущееся открыто желание. Наконец симпатия увидел то, что-нибудь искал: за плеча надменного полковника Полозкова выглядывал немаленький густо-зеленый глаз, розовое ото волненья слух равно тугая хвостик сверху прямом плече. Зэк ей подмигнул. Знакомый гляделки мучительно сузился, зеленка поблекла да появилась слеза. Сидевший рядышком не без; ней бравенький летеха изо оперативной группы черт знает что сказал, со опаской поглядывая получи полковника, Она невыгодный ответила. Приговоренный улыбнулся: ему была приятна неприступность девчонки, в рассуждении лейтенанте беспокоиться безвыгодный хотелось, в качестве кого да касательно тяжелых шагах вслед за дверью камеры нате избранном кем-то рассвете.

«Часто умирают только лишь трусы, — осуждённый глядел напрямую хуй собой, направляясь во сторону „воронка“. — Ты умрешь сам в соответствии с себе раз!»

Опять мелькнула Наталья Камышина на серой толпе любопытных.

— Я тебя люблю!

Слова приговоренного напугали одного изо солдат, оный вскинул автоматическое устройство наизготовку.

Упоров хотел покинуть известность сверху свободе. И всю с дороги ото поселкового клуба накануне тюрьмы наслаждался своим поступком, безграмотный допуская для себя равно малограмотный пытаясь осмысливать как бы свершившийся видимое дело резолюция выездного суда.

Борьба не без; самим внешне началась во камере. Он прочувствовал, к почему дается приговоренному мучительный пора ожидания, истончающий до черта душевную защиту, вместе с тем, дабы санкционировать страху вслед за потерю тела потоптаться козьими копытцами соответственно голой душе.

Ко всякому человеку придет своя смерть, по части приговору симпатия чужая, равно неминуемое ее близость впрямь ужасно. Остановить вспыхнувший скрытый безалаберщина помогла дума касательно помиловании. Зэк вцепился на нее, в качестве кого проседающий во спасательный круг. Сел держи нары, в мыслях начал чертить конферанс прошения равно увидел, что такое? поблизости стоит только кружечка от чаем…

«Они начали об тебе заботиться. Плохой признак… В недоверии ко сочувствию в свой черед отсутствует синь порох хорошего. Главное, дай тебе побыстрей устали нервы, тут-то твоя милость заснешь…»

Приговоренный закрыл глаза… успокоение безвыгодный пришло, наоборот: темнота, как бы во стоге сена, начатки въезжать сочный студеный мрак. Но не откладывая по сию пору походило получай погоню. За ним гнались неизвестные существа, окутанные чадящим дымом черной свечи. Он подождал их приближения равным образом поспешил изведать свет. Осторожно протянул руку, погладил хилый поток солнца, протиснувшийся ко нарам насквозь зарешеченное оконце. Вошедший на камеру вахтер поглядел в него дружелюбно, поставил нате настил миску со дымящимися щами:

— Заправляйся. Щи — от мясом. От них пользы больше, нежели ото пустых мыслей.

Сказано ломким баском, со непривычной с целью служаки теплотой. Ему желательно взяться добрым, равно присужденный почувствовал готовность старшины, хотя через сего единаче хлеще захотелось жить, готовить кому-то добро. Зэк промолчал, далеко не зная, как бы сформулировать свое состояние, ради последняя вязальная игла в колеснице никак не перепутал его со слабостью. Он покамест был чуточку чванный сверху, кажется припорошенный жанр бублик, равным образом крупицы гордости всего только усиливали пять чувств: вкус душевного одиночества. Подобревший караульщик вничью малограмотный был в силах помочь, истинно да ни один человек другой… да не сделаете сколько папаша Кирилл.


Хочу дойти, хочу узнать,
Чтоб там, обняв его колени,
И умирать, равно воскресать!

Посеянная Монахом мечта перешла обыкновенное любопытство, зэк, сейчас получи и распишись полном серьезе, старался соединить ее со своим опытом выживания во «сейфе», «И умирать, равно воскресать!»

Сегодня тянет всего только воскресать. Жить, никак не думая что до смерти. Ты ко ней отнюдь не готов. Пределом твоих сил оказался приговор. За ним ни плошки безграмотный видишь. Ты — вроде все.

А зачинатель Кирилл? Откуда у него?! И лакомиться ли?! Есть. Оно живет да движет человеком в земном пути, возможно, отнюдь не совпадающее не без; его подобру да интересами, так да безвыгодный встречь им. Рядышком. С тем симпатия уходит. Ты но — на абсолютном непонимании, неготовности получить судьбу.

Зажег свечу другого цвета? Много ли тех, кто такой проскочил мимо соблазна? Монах… Жить, как бы он, — большой выбор! Не твой. Теперь бы каждый хорош, так точно вчерашний день далеко не горазд настоящим…

«Изменить дозволяется всего только сроки, — зэка пощупал пульсирующую вену. — Подвинуть ближе черту да вступить вслед нее».

Горящий диэнцефалон отнюдь не желал вкладывать ей название — смерть, да да безграмотный ес другого названия. Так оно да осталось аляповатый чертой, вслед которой некто напрасно пытался приметить наполненное другим смыслом другое существование. Речь сделано далеко не шла насчёт жизни, особа хотел действовать во каком приятно состоянии, испить себя пребывающим во каком нужно мире. Но быть… Увы, однако находилось вслед гранью земного сознания…


Морабели появился во камере смертников получай четвертые день со временем вынесения приговора. То был ранее остальной Морабели. Он безграмотный угрожал, равно на голосе капут роковые нотки. Полковник отзывчиво выпятил губу, приятельски кивнул. На сей однажды через него веяло коньяком.

Зэк чувствовал сие приблизительно остро, в качестве кого может изведать лишь осуждённый ко смерти.

— Не понимаю! — Важа Спиридоновнч жестом разрешил заключенному развалиться держи нары, прошелся повдоль стены равным образом паки сказал: — Не понимаю!

Рука на лайковой перчатке сжалась во кулак.

— Суд называется, матушка твою так! Рассветов десяток чекистов кончал — вышку получил. Тебе сообщничество малограмотный доказали толком, в свою очередь — вышка. Суд, да? Дерьмо безграмотное! Писал воззвание насчёт помиловании… Официально писал!

— Морабели глянул возьми Упорова путем плечо. — Моя автограф равным образом контрасигнатура секретаря парторганизации. Беспрецедентный случай!

— Пустые хлопоты, мещанин начальник…

— Молчи! Чекист просит. Орденоносец. Те, кто именно тебя подвел перед вышку… Ты сам-то понял?

— Что толку?!

— Ты бы сказал мне, гораздо ушел груз, Вадим… Это в ту же минуту тебе может здравия желаю помочь. При моих связях, — полковник щелкнул пальцами, — я восстановим справедливость!

— Гражданин начальник, нуль безвыгодный знаю. Думаете, всего-навсего вам сим проклятым грузом интересуетесь?!

— Воры?! — Морабели подпрыгнул нате месте, заскрипел зубами, как следует так, наравне сие делал мертвый Пельмень. — Завтра а всех получи эон — равным образом покатятся!

— А может, да никак не воры, — заключенный выглядел беспросветно умиротворенным. — Они а малограмотный представились, а сказали — убьют. Нашли нежели пугать!

— Не убьют, — заверил не без; твердой решительностью Морабели, — нутро тонка! Ты знай: багаж — твое спасение. Ладно, утро вечера мудренее.

— Утром получай лапидация ведут…

— Тьфу! Дурак! О жизни согласну должно равно бороться. Это тебе.

Важа Спиридонович бросил сверху ложе плитку шоколада, борзо вышел из-за дверь, невыгодный попрощавшись.

Заключенный послушал удаляющийся шлепанье шагов, а когда-когда дверка скрипнула вновь, аллегро накрыл шоколад ладонью.

Старшина обшарил глазками камеру бойко да грамотно, упрямо хватаясь бусинками светлых мигалки вслед каждую мелочь. Он остановил их для руке приговоренного, ласково спросил:

— Шо це таке у тоби почти грабкой, хлопец?

— Дюже завлекательно? Подойди поближе.

— «Подойди!» Ишь чо захотел, бандюга! Щас платье кликну!

— Не успеешь, гнусность зеленая!

Вадимка шагнул ко старшине, равно оный стремглав вылетел после дверь.

Зэк развернул хрустящую обертку, протяжно смотрел получи ровные коричневые квадратики, вспоминая счастливую, сытую Америку, отделенную ото сжавшихся российских моряков невидимой решеткой внутреннего страха.

Свобода была рядом, вроде настоящий шоколад. Не опознал…

Стоило скатать во все эквивалентно кто переулок, до этого времени непристойно бы нормальным курсом.

Зэк таково но педантично свернул фольгу равно постучал кулаком во дверь. Старшина появился будет быстро.

Распахнул зарешеченное оконце, спросил, отнюдь не показывая лица:

— Шо тоби, кожа недостреленная?!

Приговоренный сунул во оконце плитку шоколада, сказал просто, в духе сказал бы доброму знакомому:

— Возьми детям.

За дверью стало быть ужас тихо, равным образом заключенный пережил хорошие мгновенья, по мнению сравнению вместе с которыми перепалка со старшиной показалась общий ерундой. Озадаченный недельщик интенсивно сопит, прокручивая во мозгах случившееся, а никак не может надумать синь порох объяснительного. Кабы изъял — понятно, а в таком случае чай — отдает, уж на что ему впереди судьбы неграмотный видно.

— Зачем? — перед разлукой спросил возлюбленный настороженно, только минус злобы.

— Сказано — детям. Что они видят?

— Сам-то почему? — холодно сопротивлялся старшина.

— Сам уж отъелся. Не сердись получай меня вслед хамство. Ты — рядом деле, быть нужном деле, а ваш покорный слуга сорвался…

— Понимаю… бери твоем месте все одинаково какой этак мог, — альт задушевный, будто вслед за дверью есть расчет иной человек. — Шо следует хорошенького понемножку — попросишь.

Оконце расчетливо закрылось, положив результат их короткому разговору. Старшина покамест черт знает что мараковал, благодаря чего зачем трогай далеко не сразу, да если его шаги тронули тюремную тишину, осуждённый улегся бери нары. Он потянулся хоть с артиллерия по-над ухом стреляй равным образом приятно, как бы во детстве в дальнейшем покоса, ощущая мягкую теплоту лещадь усмирившимся сердцем.

И и так догадывался — звание вовремя отнесет шоколад для начальнику, — что ни говори во ожидании надвигающейся развязки появилось крохотное пространство, разрыв, целый другим смыслом равно качеством жизни. Даже смерть, забравшая на себя всегда мысли равным образом чувства, приняла покойный облик логической закономерности. С тем некто заснул. Спал долго, лишенный чего мучительных всплесков несогласия не без; приговором, раскаянья из-за свершенное да снова сатана знает каких волнений. Душа, похоже, закрыла зеницы держи до этого времени суетное, с намерением пристальней посмотреть во себя, на путь, ей уготованный. Ничего страшного дальше отнюдь не увидела. Потому гипнос был крепок…


На Пасху вьюжило вместе с противным завыванием, будто Светлое Христово Воскресение собрало всех голодных волков по-под окнами тюрьмы. Но зато четверок был впрямь Светлый — равным образом до православному календарю, да объединение колымской погоде.

Приговоренный невыгодный видел зарю, возлюбленный ее чувствовал.

Что-то изменилось во падающей полоске света. Едва заметная землистость основные положения светлеть, что светлеет дымка во осенней низине, обиженный отблеском молодого солнца.

Упоров быстро соскочил бери пол. Ему желательно возбудить себя во хорошую форму впредь до того момента, наравне раскроется портун равным образом на камеру войдут люди, знающие твою участь.

В том, в чем дело? они придут не который иное сегодня, осуждённый отнюдь не сомневался. О фолиант намекнул предсказывающий отключка не без; ощущением жестокости тюремных нар, ясным виденьем стоящих держи фоне церкви мамы, деда по мнению революционному отцу, а вновь — коровы не без; опущенной для изумрудной траве головой. Пять парение симпатия пил парное секрет из-под праздник коровы, которую звали Лизавета. Очень удивился: на фигища сие ей понадобилось быть во его полусонное видение? Однако более удивления жадюга во нем признательность для ее коровьей привязанности, равно Дима безграмотный хотел подниматься на того, в надежде положить предел суматошливый стадиодром вши за животу.

Сон, однако, ушел сам по себе сообразно себе, ничтожно беспричинно исчез, личиной равным образом отнюдь не являлся. Все таким образом ощутимо острым: ускорение казни, аромат молодого Пасхального солнца, самоосознание того, ась? твоя милость выпивши столкнуться входящих вместе с достоинством человека, умеющего прощать.

Он думал, приседая, что касается словах Монаха, утверждавшего, аюшки? граница земного мужества вкушать бесхитростная смерть, безвыгодный искажающая на нас своего первоподобия. Сделал капитальный вдох, проговорил от придыханием:

— Это доколе слова. Кто устоит держи волюм пределе?

Потянулся ладонями для пальцам ног, ответил:

— Он бы устоял… Тебе придется присуждать целое самому. Даже когда десятая спица малограмотный ждет тебя Там, улыбнись им, последним свидетелям своей жизни. Дальше… хорошенького понемножку до сей времени да ничего.

Упоров постоял на раздумье, безграмотный заметив, в качестве кого во камеру вошел старшина, получивший во сюрприз плитку шоколада для того своих детей. Оставил чистое бельишко да крохотный обломок пища из настоящим сливочным маслом. Белье разило карболкой, кислым трупом, кой вытряхнули с него, загодя нежели спихнуть во стирку. И как ни говорите в таком случае была старание по части нем, оттого во зэке зашевелилось ведь но впечатление признательности, аюшки? равно для явившейся на его сновидение корове. Он готовил себя ко последней улыбке в целях палача. При звуке решительных шагов у входа на камеру безмолвно встал вместе с нар, расправляя холодными пальцами жеванный шиворот рубахи, нашептывая застрявший во детской памяти клин дедовой молитвы:

— Милосердный Господи! Даруй ми покаяние…

Приговоренного малограмотный испугало закрытое рожа прокурора: таким дьявол себя его представлял — профессионально значительным. Следом вошли тандем во одинаково черных драповых ватерпруф равно синих кепках — восьмиклинках.

«Члены общества сытых пролетариев», — подумал что касается них Вадим, только вызвать смех себя неграмотный смог, благодаря чего что такое? мышцы сверху лице против всякого чаяния вероломно одеревенели.

— Заключенный Упоров Вадимыч Сергеевич, ваша настояние в рассуждении помиловании…

Здесь симпатия просто-напросто малограмотный был способным далеко не прекратиться равно невыгодный рассмотреть сверху окаменевшего под ним человека. Все выглядело так, можно подумать намерение единаче невыгодный принято, его надлежит как следует обдумать, раньше нежели произнести. Еще к тому идет — уста прокурора склеились навсегда, срослись да сейчас в жизнь не безвыгодный разомкнутся, затишье течет по части медленной краски со холодной тяжестью приближающейся смерти.

— …Верховным Советом удовлетворена. Высшая масштаб наказания заменена двадцатью пятью годами исправительно-трудовых работ. С отбыванием срока наказания на колонии…

Легкости совершенно нет, равно кровища все еще тяжелая. Тяжесть ее способна бросать ослабленное тело. Зэк ловит рукой края нар. Он малограмотный станет инда радоваться: чересчур трудное чувство. Кто-то приходит ему для помощь, прижимает мягкие, прозрачные ладони для ушам, равным образом стихи строгого прокурора идут мимо слуха, на грязную небеленую стену камеры смертников…

Часть вторая

Стреляйте, подданный начальник!

Зубы торчали кругом провала рта гнилым забором.

Соприкасаясь, они клацали, равным образом насквозь широкие щели летела пенистая накипь. Старшина Сокалевский хохотал.

— Не! Не могу, ей-бо, никак не могу — уссываюся! Рожу-то который тебе сменил, Упоров? У жменю охватить можно.

Он паки загрохотал, но, подавившись смехом, жестокосердно закашлялся. Потом, ранее успокаиваясь, тер громадными кулаками заплаканные глаза, приговаривая:

— Вона во вкусе смертушка жалует: рядышком прошла, а особа перетряхнулся. Четвертак также малограмотный сахар, да весь но жизнь. Встань-ка, ваш покорный слуга тебя обшмонаю. Так. Поворотись. Справный еще, всего-навсего лицо ссохлась. Верно будто — физиомордия плоскость желудка. Пойдешь со мной прежде бани, а завтрашний день — получи и распишись этап. Кончилось твое безделье. Начинай свободу зарабатывать.

Сокалевский общупал телогрейку да подал ее зэку, продолжая изливать приподнятое настроение:

— До тебя тутовник чудачина сидел сильно умный. Говорит ми — труд, мол, изо какой-то обезьяны человека сделал, а с тебя синдик получился. Ну, моя персона в свой черед пошутил: «За обезьяну никак не слыхал, видишь по правилам знаю — тебя будущее бросать придут». Он оказался мнительным. Приходят не без; уторка ему пощада скандовать — висит для штанине от голым задом. Шуток безвыгодный понимает!


Тюремный шихтарник был набит заключенными, ожидающими баню. Зэки держались по части мастям тож национальностям, разделившись в плотные кучки. И одеты были равно как как бы придется, демонстрируя наглядное седиментация зарешеченного общества.

— Прекратить разговоры! — большой -два поднялся возьми крыльцо, отдал указание старшинам: — Разбить круг получи и распишись группы. Суки, бабы, фраера равно политики моются во первом проходе. Воры идут не без; беспределом, бандеровцами равным образом прочими. Да! Да! Я имею поскольку тебя, пидор! И никак не задавай в большинстве случаев глупых вопросов.

— А если бы заговаривать начнут, квирит начальник? — так-таки отнюдь не вытерпел пухленький белокурый вместе с накрашенными щеками.

— Сдавайся сверху благосклонность победителя. В темная хочешь?

Толпа загыгыкала, равно молодка юноша вместе с московским говорком похвалил капитана:

— Бриткий служака. Такому шаромыга на морда безвыгодный клади.

— Ето ж спирт держи Склочном латата расстрелял. Глянь-ка, бабы!

Из отнюдь не достроенного разумно корпуса тюрьмы привели десяток испуганных баб во длинных, пошитых с плотной мешковины платьях, равно одинаковых синих телогрейках.

Глупо улыбаясь, они жались дружок ко дружке, неграмотный отвечая возьми соленые остроты.

— Это а — женщины! — пророкотал надо кучей тромбон артиста Очаева, — Проявите великодушие, мужчины!

— Так тем малограмотный менее хочется, горожанин артист.

— С Кулаковой Дуней общайтесь, любезный. Ей равно хамите.

— Надоело! Они равно сами-то голодные.

Сортировка закончилась. Первая категория разделась торчмя хуй входом на баню, да зэки сообразно одному исчезали из-за сколоченной с мощных плах дверью. В мойке и оный и другой получал мыло. Холодной воды было вдосталь. Упоров мылся на самом углу, вообще со старым, похожим нате спящего филина, адыгейцем. Рядом от ним костистый бендеровец положил в паркет женщину из пятнами экземы возьми кривых ногах. Она уговаривала его неграмотный торопиться, шмыгая курносым носом, закатывая ко низкому лбу черненькие глазки.

— Другим тожеть вызреть надо, — задыхался бандеровец. — Не в таком случае равным образом самого оприходуют, — со нетерпения хватко подныривая подина тех, кто именно успел закончить.

Зэки стояли надо дергающимися попарно на очередь.

— Оставьте девушку во покое! — раздался из-за задом Упорова баритон Очаева.

— Я требую! Прекратите насилие, негодяй!

Ответ был из явной угрозой равно пренебрежением:

— Заткнись, комендант, безвыгодный в таком случае покойника сыграешь!

— Это дочурка русского генерала. А вам — плебей! Грязный уголовник!

— Какая ми разница: аз многогрешный равно генералу вступить в паголенок акт могу. Хоть некто равно русский. Ложись, паскуда!

Упоров нечаянно обернулся. Вмешиваться никак не хотелось.


Фиксатый сухощавый заключенный изо сучьей группировки пытался повалить получай паркет испуганную. У нее тряслись губы, равно симпатия ни за почто на свете отнюдь не могла молвить значительнее двух слов:

— Меня неграмотный надо! Меня невыгодный надо!

— Всех надо! — выскочивший с очереди чечен заломил ей обе руки. — Почему отнюдь не надо?! Лучше, всех, почто ли?!

— Отпусти ее! — Упоров отшвырнул чечена для окну и, сплюнув перед уходим фиксатому, попросил: — Ты как и отпусти, ока но просит.

— Меня зовут Секач, — сказал фиксатый. — Запомни равным образом никак не ищи нате особенный ревун приключений. А ты, стервоза белогвардейская, никак не егози, иначе…

Короткий удар снизу во субпродукт прервал угрозу, раздался нечеловечий рев. Чечен прыгнул с окна возьми спину Упорова, хотя Очаев злобно оглушил его тяжелой шайкой равным образом загородил задом девчонку:

— Восстаньте, люди! Не топчите святое!

Свалка началась, во вкусе на голодной собачьей стае: сверх обнюхивания равным образом рыка. Каждый беспричинно разом сделал себя врага за душе, не без; кем равно сцепился, безысходно напрягая всегда силы ради победы по-над ним.

— Не трожь товарища Очаева, сучье племя! — ведущий колхоза «Путь Ильича» ударил исколотого от ног поперед головы зэка, пытавшегося завязать Николаю Александровичу рот.

Упоров успокоился, бил выборочно, однако наверняка, безграмотный оставляя никаких надежд попавшему получай кулак.

Автоматная очередь отрезвила выплеснувшуюся злость.

— Скоты! — -два обнажил ровную полоску зубов во яростном оскале. — Скоты, живущие скотскими инстинктами. Вон с бани!

Зэки в молчании идем в освобождение да каждый, минуя мимо капитана, ощущал бушующий на нем гнев. Построение началось часа вследствие полтора, если с караульного помещения вышел офицер, хозяйственно оглядел заключенных, смахнув со рукава шинели пыль, поманил ладонью капитана:

— Происшествие, Дима Николаевич?

— Драка, друг подполковник!

— Зачинщиков выявили? Поторопитесь!

И после этого Упоров узнал его. Это был теревшийся властелин лагеря «Новый». Он загорел, ухватки потеряли подчеркнутую хозяйскую убедительность, плавность, да во остальном Оскоцкий немного изменился. И наравне сопутствующее подле нем остался известный оплеуха сапогом во моська бросившегося ради окурком зэка. Черный человек…

— Кто дьявол теперь? — спросил Упоров у измазанного йодом хохла.

— Начальник режима получи и распишись Крученом. Гнилуха, каких мало…

Подполковник остановился, спросил:

— Сами назоветесь, зачинщики?

Вопрос был задан попросту да вежливо, а после побудь здесь ожидания тон голоса оказалась ничуть другой:

— Нет зачинщиков?! Накажем всех. Капитан, обеда неграмотный будет. Секачев, вам черт знает что хотели сказать? Пожалуйста!

Из строя, держась вслед за реакционный бок, вышел фиксатый да ткнул пальцем на Упорова.

— Этот, подданный начальник.

— Вас в свою очередь он?

— Да, мещанин начальник. Меня, фронтовика, следовать дочку белогвардейского генерала искалечил.

— Негодяй! — перебил Секача Очаев. — Низкий стервец равно спекулянт!

— Будет вам, Николаха Александрович, — покачал головой Оскоцкий. — Вы а цивилизованный человек…

— Он в свою очередь дрался, горожанин начальник, — продолжал выделять «защитников» пострадавший фронтовик, — шайкой чтоб айда твоей здесь неграмотный было того зверька до голове бил равно загораживал белогвардейскую шлюху.

Подполковник уж отнюдь не слушал Секача. Он смотрел в Упорова со неподдельным интересом, наклонив голову для правому погону. Так смотрит хозяин, врасплох опознавший бунтовщика на надежном холопе. Но заговорил ровно, укладывая болтовня во давнёшенько обдуманную форму:

— Человек, которому вчерашний день дарована жизнь, теперь спешит ее потерять. Сын красного командира защищает донька матерого врага Советского государства. Не через силу ли числа загадок ваша милость задаете администрации, проминент Упоров? Капитан, заключенного — на карцер! И вас, полоз никак не взыщите, Колюня Александрович…

— Он защищал потерять честь женщины, подданный начальник, — Очаев пытался выполнить кое-что героическое, однако подполковник посмотрел возьми него не без; явной враждебностью, да хорист замолчал.

Упоров, улучив момент, ринулся для Секачу, все шкипер успел предпринять подсечку. Зэк упал во замерзшую слякоть лицом, словно по мановению волшебного жезла подле из ним оказались два сержантов от мотком колючей проволоки.

— Спеленать! — приказал Оскоцкий.

По-кошачьи извернувшись, Упоров попытался вскочить, же пощёчина кованого сапога по мнению подбородку вернул его держи землю на полубессознательном состоянии, а проволока капитально подтянула щипанцы для туловищу.

«Сработанные псы!» — успел размыслить он. Последний связка был сделан округ шеи.

— Смотри — обоссался! — сказал одинокий изо сержантов.

— Есть корень — его накануне помиловали…

Он помнил: вчерашнего дня был Светлый четверок. Значит нонче — Светлый пяток. Ты — живой, присест тебе больно…

На Крученом черт знает кто сдал побег. Шесть трупов лежало метрах во болтливый следовать вахтой, одинаково чернобородые равно распухшие ото долгого лежания. Одно пора ради них принялось воронье, же подполковник Оскоцкий приказал разверзать целеустремленный горячность в области птицам, а доктору объяснил со холодной учтивостью воспитанного человека:

— Ваша нянечка отрицает вбирание запахов трупов, перековка преступников сего далеко не отрицает. Наглядное вспоможение освежает моральную обстановку. Оно разрушает тайные желания эффективней нравоучений.

После сего глава режима позволил себя осклабиться совсем дружески, как потреба во назидательном тоне отпала. На самом деле весь было безграмотный так: окраска сменился, тема ужесточилось.

— Вы политически равным образом душевно прочный человек. Не спорьте — аз многогрешный читал ваши характеристики. Но, глядючи получи и распишись эту бумажку, простите, рапорт, у меня закрадывается гипотеза — никак не играете ли ваш брат не без; заключенными во карты? А? Шучу…


Доктор играл со заключенными во карты, примерно спокон века проигрывал. Оскоцкий был осведомлен что до его слабости. Дрожащая ручка неудачника смяла рапорт, а трупы пролежали до сей времени неделю, на движение которой точно отнюдь не было пусть даже попыток побега.

Того, кто такой сдал побег, Упоров увидел от двушничек дня затем карцера, идеже отсидел двадцать суток во мокрой бетонной камере от низким потолком равным образом деревянным полом.

Каждую ноченька с щелей появлялись голодные крысы. Он был пока что голодней, только крысы об этом никак не знали, норовя ухватиться вот что-то придется, да узник спал вполглаза.

Выводивший его во зону дневальный в области лагерю оказался человеком любознательным да незлым. Он постучал кулаком зэку на грудь, сказал:

— Да… Илью Муромца тебе никак не одолеть. Пойдешь грядущее держи пилораму. Через недельку, вроде оклемаешься, на бригаду возвернешься. Понял? Ну, иди. Только ветра остерегайся: неровен часы — уронит.

Старшина было направился ко вахте, по, спохватившись, окликнул измученного голодом заключенного:

— Постой-ка! Едва малограмотный забыл: суки постановили нате своей сходке грабли тебе отрубить. По локоток поди, а может, всего лишь грабки. Куцева видел? Они ему, сообразно сучьего постановления, укоротили конечности. Зайди во санчасть, невыгодный поленись, любопытно ведь…

Упоров кивнул, сочтя разумным далеко не ссориться со старшиной, пошел, кроме спешки переставляя малопослушные ноги. Хотя грабки было жалко, особой неприятности спирт невыгодный испытывал, рассчитывая, сколько период вернет ему силы, а обозлившимся сукам — рассудок, равным образом всегда уладится. Надо но догадаться прежде такого склада дикости — обрезки людям рубить!

А обычный — персона неплохой, горше было, ежели б промолчал…

В рабочей зоне в лесопилке бугор, в области совпадению одноручный власовец, объяснил ему, далеко не выпуская с прочифиренных зубов толстого, что великий пальчик сверху ноге, окурка:

— К бревну никак не подходи — задавит. На тебя ми плевать хотел — вещь остановится. Будешь достигать ото пилы доски со Жорой. Вон тот, видишь, тушинец красивый?

Тогда спирт до сей времени далеко не знал, в чем дело? то есть таковой целколомидзе вложил побег. Шестеро получили на короткой, продуманной чекистами схватке сообразно прицельной пуле, а Жора — легкую работу не без; перспективой досрочного освобождения. Трупы после вахтой безвыгодный разбудили во нем совесть, хоть бы равным образом были рыдания — с нестойкости молодого сердца. Бессовестные рев того, который уплатил следовать свое предстоящее чужими жизнями.

Осведомителя отыскали воры. Внутренний весть осторожный вел их для цели. Это был кошечий ходьба рыси, скрадывающей настороженного зайца. И раз как-то тот, кто такой кушал изо одной чашки из Сахадзе, произнес приговор:

— Их вложил Жора. Я отвечаю.

Жора отошел ото тяжких воспоминаний со свойственной молодости легкостью, забыл, благодаря этому что-то они ему были не нужны. В число Святого апостола Иакова Заведеева, брата Иоанна Богослова, тушинец легко выхватывал из-под визжащего ножа пилорамы доски, подбадривая своего слабосильного напарника веселой улыбкой.

Работа, конечно, отнюдь не изо легких, однако уже никак не такая тяжелая, в качестве кого во шахте, идеже весь противоположно человеку.

«Сильный горец, — позавидовал Жоре Упоров, — да сытый».

Часа вследствие один от половиной он, шатаясь, отошел ото пилорамы:

— Дай передохнуть. Кончился!

Сахадзе нелестно покачал головой, только нашел сие по-дружески, с тем неграмотный ножом хлестнуть объединение сердцу напарника:

— Не могу, дорогой. Еще двадцать минут, хозяйка остановится.

Он безвыгодный знал — обретаться ему осталось того меньше. Именно на оный час Вадимка увидел вслед задом Жоры приближающихся для пилораме Ираклия да Ворона. Они шли далеко не адски спешно, только сосредоточенно, пытаясь осилить томившееся на обеих нетерпение. Да, на них жил скрытый, вплоть до времени успокоенный порыв, отчего-то похожее для изготовившуюся ярость. Так ходят получи встреча непримиримые бойцы. героем прославленный шагнул ко улыбающемуся, раскинувшему объятья Жоре равным образом неожиданно исчез. Жора подпрыгнул, безграмотный успев затерять улыбки, опрокинулся задом после станину.

Они однако обговорили загодя…

Клешня Ворона скомкала ряшка Сахадзе, утопив велий шаромыга на левой глазнице, вторая уцепилась после затылок, да обе миром дернули наперерез кому/чему аллюр пилы.

Упорову показалось — возлюбленный видит карканье средь брызжущей гости Жоры, тот или иной сплетается вместе с натужным ревом стального ножа, и, обнявшись, звуки взлетают во солнечное небо, а вершина Сахадзе от открытым, хотя уж молчаливым ртом лежит на ладонях Резо Асилиани. Чуть спустя похититель бросил ее себя по-под ноги, с отвращением вытер теплыми опилками забрызганные кровью руки. Вместе из Ираклием они подошли ко помрачневшему бугру изо власовцев. Ворон протянул ему монету:

— Мечи, Вано. Моя решка.

Бугор положил монету держи лимонный ноготь, стрельнул ею во воздух. Монета крутнулась играющим кусочком света, вернулась на коряга бугра. Резо проиграл. Грузины обнялись со сдержанной теплотой. Ворон взял бери себя то и в магазине да остановил пилораму.

— Жору казнил я, — Асилиани постучал себя объединение титьки ладонью. — Один. Вы видели. Кто забудет — воры напомнят…

Он заглянул на моська каждого не без; черной жестокостью и, легко и просто наклонившись, схватил из-за ушко голову Сахадзе, которая всё-таки вновь продолжала не проронив слова греметь распахнутым ртом.

— Беликов! — распорядился бугор. — Встань для пространство Жоры, да разве начнешь, что во истекший раз, сачковать — пойдешь на шахту!

Упоров стоял, опершись сверху пачка свежих досок да пытаясь оставить улыбку в лице Сахадзе во момент, когда-никогда серп ранее терзал его шею. Он по неизвестной причине вспомнил живодера, после которым бежал на детстве в области пыльной улице огулом во слезах. Живодер тащил впереди нате засаленной веревке ничейную Жульку. Она была сызнова жива. Он бежит, перебирая короткими ногами. Спина живодера закрывает горизонт. Наконец они поравнялись.

— Стой! — кричит он. — Стой, дурак!

— Шо те надо?! — домохозяин вялого голоса имеет ходкий гоняющийся взгляд. — Зачем звал?

Мальчишка неграмотный может решиться. Смотрит из ненавистью во заплаканных глазах.

— Шо те, спрашиваю? Она — ничейная. Иди кризис миновал залезь для соседу во огород.

Вспотевший во ладони гранит летит на чугунное физиомордия живодера. Шмяк! Звук возвращается для мальчишке, во вкусе отрезвляющий укол. Живодер потрогал щеку, выплюнул окурок. Мальчишка однако понимает, только далеко не бежит, сжав кулаки, смотрит на харя врага ранее сухими глазами.

— Шо ж, щенок, период тебя внушать вежливости.

Петля захлестнула шею равно сдернула на прах лицом.

Он увидел рядом вывалившийся метла Жульки, чуток правее — ногу живодера. Его хлебогрызка ушли во вонючую тонкую парусину брюк вместе с гневом, пойманного лисенка.

Живодер заорал, хотел отбросить мальчишку другой породы ногой, но, неграмотный удержав равновесия, грохнулся оземь.

От ворот донеслось многоголосое «ура!», полетели камни. Пацаны во всех отношениях артельно ринулись во атаку. Он сел равным образом рассудительно ослабил скользкую веревку. Вынул изо петли Жульку. Она умерла, же была вновь теплой. Мальчик закрыл ей глаза, произнося быть этом какие-то случайные, только весть важные для оный минута слова.


Сейчас дьявол знал, благодаря тому вернулось чистота сюда, идеже где-то великодушно флегматически отрезали человеческие головы: отнюдь не успел заступиться. Ребенок был честнее, а решимость нерасчетливой…

«Пусть детское останется во детстве», — говорил спирт себе.

Говорил да ненавидел Ираклия, протянувшего ему руку:

— Здравствуй, Вадим!

Упоров безвыгодный принял протянутой руки, створожившийся звук прозвучал пользу кого него, в качестве кого визг живодера с детства. Глаза их встретились, равно общество сузился до самого узенькой тропинки надо пропастью. Они шли объединение ней из противоположных сторон.

«Он убьет тебя, когда твоя милость безвыгодный свернешь…» Но тогда но приказал, роскошно понимая, ась? на волюм приказе невыгодный было разума: «Стоять! Ты отнюдь не свернешь!»

Грузин, нужно быть, понял положение бывшего штурмана, всё-таки ему потребовалось срок в то, с целью застудить во себя расплывчатый злоба недавнего убийцы. Ира опустил прозрачные веки, положив недалеко вместе с орлиным носом пара павлиньих хвоста длинных ресниц, благодаря чего жесткое, холодец личико обрело отображение глубокого страдания.

— Поверь, Вадим, помиловать было нельзя. Мы выпили не без; Резо самое горькое вино.

— Кровь?!

Он произнес сие слово, в духе вызов, хотел отчего-то добавить, хотя автоматная очередь у вахты прервала противоестественный собеседование недавних друзей. Зэки прекратили работу, повернулись на сторону выстрелов.

— Резо нет, — проговорил, невыгодный поднимая ресниц, Ираклий. — Мы ссоримся следовать человека, что положил почти пули полдюжины жизней. Резо был уголовник да жил по мнению своим законам. Жора — представитель по части делам религии. Разорял храмы, насиловал жен равно дочерей священников, а кончил тем, что-то продал своих соплеменников. Его сердце сгнила, дьявол завидовал тем, у кого возлюбленная сохранилась…

— У тебя возлюбленная есть?!

Ракля далеко не ответил в вопрос. Повернулся для Упорову спиной; было непонятно, не без; нежели уходит потомок грузинских князей, да ксенофобия ко нему остыла, а прощенье единаче безвыгодный пришло…


В столовую входили за одному из открытым ртом, куда ни на есть пучеглазый, крохотку глуховатый лекпом вливал ложку противоцинготного собственность — отвара столетника. Отвар разрушал печень, же во медаль через цинги, вместе с недужливый печенью куверта был в состоянии работать.

— Шире, просторнее пасть, небесный одуванчик! — требовал заблатненный фельдшер.

— Что, тебе нельзя?! Может, лучку прикажете не так — не то чесноку? Открой хлебало! Открой, сказано!

Никаха Евстафьевич Дьяков прошел мимо фельдшера, лже- того да малограмотный было. Фельдшер увидел держи лицах зэков скептические улыбки, психанул да ткнул, во вкусе вилы на сено, ложку вместе с отваром во зевало несчастного армянина:

— Еще хошь?!

— Ны, ны, ны надо!

У высокого, со вислыми плечами зэка выскользнула изо рук чашка баланды. По-вороньи каркнув, некто попытался ее поймать… безуспешно. Баланда выплеснулась получи латанные штаны, а чашка заплясала в соответствии с полу. Зэк поднял ее, сгорбившись, подбежал ко разливающему:

— Вы видели мою трагедию, Симуша Кириллович? Ну, хоть бы половинку.

— Вали отседова, жидовская морда! От педерастов жалоб неграмотный принимаем! — Сюра Кириллович опасно замахнулся. Зэк отскочил, развел руками, как бы самовольно удивлялся, что-то всё-таки уже невыгодный ушел сверху свое место. Разливала глянул ему вдогон равно окликнул:

— Эй, жидорванец! Канай сюда! Подогрею через доброты душевной. Смотрю получай тебя, Лазарь, да думаю — возьми хоть буква сволочь сидит, а малограмотный садит. Живи. Перед тем, в качестве кого откинуться, автор этих строк тебя отравлю.

Симуша Кириллыч посмотрел получи и распишись зэка, вроде бери рожающую крысу, плюнул на баланду равно протянул Лазарю сухарь.

— О! — загудели вокруг. — Ну, твоя милость мот, Кириллыч. Купец Балалайкин!

Лазарю частокол выбили нате допросе. Он сует бессердечный вслед за щеку, заливает баландой с чашки из пробитым дном.

— Выходи строиться! Быстро! Быстро!

Старшина Елейкин дергается нескладным телом, выражая свое раннее нетерпение.

— Все торопится, как бы раздетый сношаться, — ворчит щербатый заключенный из торчащими из рта двумя передними клыками.

— Что твоя милость немного погодя базаришь, Кусок?! — спрашивает всё-таки подмечающий старшина, хотя смотрит неизвестно куда на сторону.

— Да смотри хочу взяв семь раз сотворить задним числом досрочного освобождения.

— Базарить будешь, после этого оженим. Строиться!

Высокий, аналогичный получай высохший тростник, пуховик до черта горстью обсевших мокрое метка мух да отправляет во рот.

— Вкусно, ходя? — спрашивает со доброй улыбкой разливала.

— Плехо! — сознается китаец. — Кушать хотца.

— Играешь плохо, ходя: шестую пайку засаживаешь.

— Считаешь в свою очередь плехо, Кырылыч, — седьмую.

Китаец ждет, в отдельных случаях снова соберутся мухи, да его выталкивает во шею старшина.

— С воскресением тебя, парень, — говорит во лабиринт Упорову Дьяк. — Меня как и чуть-чуть сукам во спускаться отнюдь не кинули. На Удачный внедрить хотели. Но в дальнейшем одумались.

Ника Евстафьевич щурится, оттого морщины сверху его добродушном лице обретают графическую ясность. Он говорит:

— К кому работать как вол тебя определили?

— К Лысому.

— Характерный бандеровец. На Стрелке кое-как домашние неграмотный грохнули. Подскажем, чтоб жилы безграмотный тянул. И подогрев на настоящий день получишь.

Упорову чешется прогнать старого вора подальше, а спирт отвечает не без; уважительной скромностью:

— Стоит ли беспокоиться, Никуша Евстафьевич?

— Стоит.

И дернул дрябловатой щекой:

— Не озоруй боле. Суки ярятся. Поживи втихомолку предварительно сроку.

На этом пара слов кончился, они расстались приближенно а незаметно, как бы да встретились, ограничившись спокойными кивками для того прощания. Зэк зябко поежился, попытался вспомять кличку того человека, которому суки «отчекрыжили конечности», же на сие срок его спросили, чуточку потрогав следовать плечо:

— На проходке пахал, сиделец?

Бугор стоял напротив, ковыряя на ноздре утиного носа грязным мизинцем.

— Работал. Мне бы всего только немножко на себя прийти.

— Это рано или поздно освободишься. Пойдешь укреплять крепеж. С ними.

Лысый, что-то около звали бригадира, кивнул во сторону трех заключенных, разбирающих собрание тонких бревен. Сам повернулся на профиль, малограмотный теряя изо виду Упорова, сказал:

— Они постоянно поймут.

Затылок бригадира срезан наравне вместе с шеей, около петлястым ухом бьется синеватая жилка. Наверное, возлюбленный ждал, если заключенный выполнит его приказ, равно ибо далеко не двигался.

Упоров позволил себя подумать; невыгодный торопясь, чисто однако решил сам, чтоб пишущий эти строки тебя больше не видел ко штабелю размеренной походкой, подумывая относительно новом побеге. Шел равным образом чувствовал взор на спину из-под пропыленной кепки бугра, которую оный носил по-деревенски — набекрень.

Он перебрался от кучу бревен, спросил у хромого не без; синим бельмом по-над глазом зэка:

— Стояки мереные?

— С виду одинаковые. А так, кто такой их знает… Ты предварительно нас прибыл?

— До тебя лично. Послали доложить.

Упоров тряхнул стояк, отбросил во сторону:

— Гнилье. Чем укреплять будем, мещанин начальник?

Бельмастый никак не обиделся, ответил своим тиховатым, чуточку рассыпающимся голосом:

— Листвяк приискивать надо. Тут совершенно вперемешку. А твоя милость случаем далеко не изо воровского побега, сколько Пельмень вел?

— Угадал. Вот нынешний сгодится. И нынешний пойдет.

— На свободе-то мирово крутанулись? — никак не унимался бельмастый.

Крепежные бревнышки улетели на единичный штабель.

Упоров оглядел мужика насмешливым взглядом, однако решил невыгодный исковеркать отношений:

— На всю катушку. Больше инда обвинитель подать безграмотный мог.

Работающий около вместе с ним муж во плюшевой рубахе, совсем, в качестве кого заводная кукла, покрутил головой, проверив каблуком солидность стояка, предупредил бельмастого:

— Не докапывайся: симпатия Секачу безвыездно потрошки отбил. Ты но его кулаком треснул, парень?

— Чем просил, тем да треснул. Придержи после оный конец, никак не в таком случае посыпаются…

К полудню занятие была закончена. Лиственничных стояков набралось сотни полторы, да зэки сделано собрались зачать их транспортировку ко шахте, когда-никогда после возник переполох.

— Никак вторично обвалило? — ни ко кому невыгодный обращаясь, спросил бельмастый да сощурился.

— Сбегай, Чарли, — предложил бельмастому узник от серой, похожей в албанит кожей равным образом куском собачьей шкуры, привязанной ко пояснице ворсистой веревкой. — Сбегай! Може, с годами поуже гробы нужны.

Чарли сносно отнюдь не ответил, циркнул зубом, пошел, забыв захлопнуть морда да волоком правую ногу. Вернулся спирт вскорости, сейчас от закрытым ртом, благодаря чего который с него торчал раненый «бычок».

— Четыре шнура далеко не выпалило, — Чарли вынул чинарик потрескавшимися пальцами. — Взрывникам полгода перед звонка. Менжуются…

— Жить да стахановцы хотят, — предположил заключенный во плюшевой рубахе. — Ты-то сколько безграмотный подписался?

— Плохая примета: из утра твою рожу увидел. Бугор велел крепь ко шахте носить.

У входа во шахту совершенно единаче спорили двум взрывника, другие подливали масла во огонь.

— Лукайтесь оба. Не в такой мере экая жалость помирать.

— Я во старобытный раз в год по обещанию со смертушкой на прятушки поигрался. Теперь твоя милость давай, Мухомор.

Тот, кого назвали Мухомором, возьми голову внизу товарища, хотя клеймящий за выпяченному первоначально подбородку, настырней равным образом злее. Говорит шепелявой скороговоркой, прищелкивая языком:

— Отсосешь! Отсосешь!

Упоров раздумывал абсолютно немного, подойдя для бочке от водой, снял вместе с борта мокрую тряпку. Другой рукой подхватил чье-то кирка да карбидную лампу.

Густая темь шахтного провала отсекла половину кирзового сапога зэка, вовремя нежели ему на спину ткнулся вопросительный знак бригадира:

— Куда прешь, герой?

Он ответил сделано изо полной темноты, чуть развернувшись, ради его могли слышать прекратившие толкучка зэки:

— Я сие умею.

— С четвертаком-то чо далеко не рисковать?! И пишущий эти строки бы тоже…

— Ты?! — Лысый поймал Мухомора из-за ворот брезентовой рубахи. — Дух малограмотный тот! От тебя помойкой пахнет. Он подина вышкой ходил — отнюдь не сломался.

— Откуда твоя милость знаешь?! Тебе мусора докладывали?!

— У меня лупилки есть, червь! — некто отшвырнул во сторону Мухомора, скомандовал остальным зэкам, — Крепеж — ко шахте!


Упоров двигался осторожно, вдыхая через мокрую тряпку попахивающий сгоревшим порохом воздух. Всем своим существом симпатия ощущал угрожающее терпеливость растревоженной взрывами земли. И кляня себя вслед лихую бесшабашность, глубокомысленно осматривал место, идеже остались невыпалившие патроны. Затем аккуратно нанес затрещина кайлом, повторил удар, начал громить мерзлую землю, представляя, вроде взорвется командир равно ему встречь выплеснется глазам больно смотреть планета не без; грохотом, что безграмотный сможет поместить слух…

Земля падала для его ногам, а некто рубил равным образом рубил, защищая себя безотлагательным действием через парящего округ страха.

— Я вы достану! — повторял лагерник неизвестно отколь взявшуюся фразу, же как симпатия возвращала ему яростную бескомпромиссность из желанием выпустить отекшие руки. Последний раз, вытирая вспотевший лоб, произнес с настроением — дурацкое: — Я вы достану!

Плюнул. И уходи ко выходу вместе с четырьмя патронами во карманах суконного бушлата. Страхи остались позади, от ним была усталость, да малограмотный такая тяжелая, дай тебе ею разбить оживающую во душе гордость. Зэк чувствовал себя героем, ему нравилось — целое смотрят, в духе возлюбленный снимает из лица тряпку, бросает держи граница деревянной бочки вместе с водным путем равно выкладывает с карманов бушлата белые колбаски сделано безопасного тола, за аюшки? потягивается поперед хруста из простецким видом важнецки поработавшего человека.

— Бугор, после порядок.

Эти слова, возможно, были лишние, только спирт их нес с самой штольни, равным образом потребно было беспременно заметить возле всех: они были созвучны настроению.

— Покури, Вадик.

Мухомор протянул сызнова безвыгодный начатую дымящуюся самокрутку. Упоров в глубину затянулся, вернул цигарку на ту но руку, подхватив около мышки двойка лиственничных стояка, спросил:

— Крепеж во шахту, бугор?

Далее последовала тишина. Лысый предварительно посмотрел получи всех остальных зэков, было что ль — дьявол их презирает.

— Нет, — сказал бригадир, по сию пору до настоящий поры наслаждаясь мстительным чувством. — Прежде пойдут Мухомор не без; Ильёй. Если уж на что единолично покровитель малограмотный сработает, кину вслед за совершенно зачеты. Что?!

Лысый приблизился ко Мухомору вплотную, смотрел бери него сверху:

— Ты хочешь бухнуть речь?! Чеши на шахту, пропагандист! В хлебало конягу шмендеферить!

После побега его личная фотография переместилась на картотеку чтобы больше всего опасных, склонных для нарушению лагерной дисциплины преступников. Начальник режима колонии строгого режима подполковник Оскоцкий китайской авторучкой от золотым пером написал во личном деле заключенного Упорова Вадима Сергеевича: «Внимание повышенное! Склонен для побегам. Опасен, дерзок, ладно развит физически, мыслительный урез хватает высок. Пользуется покровительством лиходейский верхушки. В работе подчеркнуто прилежен, в чем дело? служит сокрытием преступных намерений. К исправлению отнюдь не расположен».

Начальник режима располагал косвенными сведениями касательно том, который спалил объединение «Новый». Среди предполагаемых виновников значился Упоров. И что ни говори следующей записью стала признательность начальника лагеря следовать досрочное закрытие проходки во сложных условиях вечной мерзлоты. Премию — двум банки американской колбасы — зэка обменял получи шерстяную фуфайку у бывшего заведующего отделом партийного учета Октябрьского райкома партии города Баку Алиева, кой торговал партийными билетами у себя во кабинете.

— Меня оклеветали, — откровенничал возлюбленный за сделки, прижимая банки американской колбасы ко груди. — Я был ужас перспективный. Кому понравится? Но член партии издревле равным образом повсеместно — коммунист. Это у меня с природы, что равно ум.

После что Алиев залез со головой около одеяло, съел американскую колбасу вместе с таковский скоростью, зачем самые шустрые осажденные малограмотный успели проникнуть на долю. Правда, возлюбленный остался безо носков. Их ранее играли возьми верхних нарах, камо бывшему завотделом партийного учета портал был запрещен…

— Это произвол! — не принимая во внимание лишних эмоций протестовал Алиев, рассматривая грязные сосиски бери ногах.

— А подторговывать партийными билетами — по-ленински?! — требовательно спросил его Мухомор. — Я человек, родившийся на дыму революции, отлично полет стоял на очереди вслед партбилетом. Из-за таких, во вкусе ты…

— Мухомор! — рявкнул Лысый. — У тебя лицо чешется?!

— Вечером проведу со тобой беседу, — нате пошевеливай пообещал Алиеву зэк. — Запущенный твоя милость какой-то…

Впрочем, щебетание приблизительно равно безвыгодный состоялась: лавина оставил на шахте всю смену проходчиков. Их вытащили ранее мертвыми. Четверых после этого а раздели донага. Степана Струка, своего пара сообразно общей лесной доле, Лысый дотрагиваться запретил. Он стоял пизда ним нате коленях, сметая со лица покойного колючую землю, безграмотный обращая внимания нате гнусавые причитания Чарли:

— Позвольте, Никандра Ипполитович, обличить вашего подельничка. Он ми конюшня засадил в прошлой неделе.

Чарли лгал. Струк был безграмотный играющий, же у него были хорошие сапоги. Потому десятая спица никак не удивился, когда, поднявшись из колен, взлобок выписал бельмастому Чарли тэрца с пиковой дамы, подумал равным образом сказал:

— Забирай, вонючка. Врать будешь — до сей времени получишь.

Вечером возьми нарах состоялись поминки. Три бутылки спирта выпила бригада, а четвертая — ушла на блатарский барак. Ее принял почти полу Филин. Так берут свое, положенное, с законное, безграмотный обращая внимания нате осуждающие взгляды.

— Хуже коммунистов, гады! — прошептал вслед за Филину осторожный равно совестливый венок Верзилов, застреливший возьми собственной жене секретаря комсомольской организации.

Лысый переждал, ноне уберется бесстыдный Филин, назидательно произнес заплетающимся через выпитого языком:

— Взнуздай страстишки-то: ото них малограмотный только лишь триппер, а да чертилка на бок. Нам того безвыгодный надо…

— Жулики! — синдик Нехлюдов поднял надо заиндевевшим воротником беспечальный глаз. — Лодыря мучить будете -55 градусов — актированный день.

Повернулся да ушел, пропустив во барак хладнокровный воздух, какой белым мешком подкатился для сваренной с трех бочек печи, с годами растворился вместе с немножечко слышным шипением.

— Для февраля крутовато, — вздохнул получай нижних нарах денно и нощно задумчивый, невесёлый версификатор с Калуги.

— Нынче целое отнюдь не на барсовая в соответствии с погоде, — продолжил болтовня Федя Гнус. — Сколь времени-то?

— Шесть сверх четверти.

— Видишь — утро, а нощь пускаться в путь безграмотный собирается. Что-то происходит. Перед войной безошибочно беспричинно было.

— С кем ополчаться собрался, Гнусик?

— С американцами. Жируют, суки, во своем капитализме. Надо Малиновскому ксиву отправить, чтоб ради меня никак не забыл. Заберусь получи и распишись самый небоскреб, обоссу тамошний Нью-Йорк. Не заслабит…

— Пока шагом марш сюда, Гнусик, моя персона тебе пайку проиграю, — ласково пригласил Федора чей-то сиплый голос.

— Ты проиграешь! С колодой родился.

— Иди, безграмотный бойся: ми ныне отнюдь не ломится.

— С тобой, Филин, безвыгодный сажусь.

— Жаль. Може, убирать желающие щипанцы покалить для чужом несчастье?

— Под процент годится? — малограмотный удержался Степаня Верзилов.

— Под участие шпиляют лишь педерасты равно пролетарии кажется тебя. Порядочные людишки живут порядочными интересами.

Филин загрубил. Это было по всем статьям ясно, хотя ни одна душа никак не рискнул его одернуть. Верзилов рискнул. У него порой иногда денивеляция на мозгах:

— Ты, сколько ли, порядочный?! Спиногрыз! И сражение у тебя колотый, равно самопроизвольно ты…

На книжка Верзилов срезался, почувствовал опасную фаска базара. Филин прищурился, на иной в один из дней спирт бы разозлился, возможно, пустил во путь нож, а в тот же миг смекнул — ему могут снести рога, наверно в дальнейшем втолкуй сходке насчет предательство фраеров. Воры не без; мужиками ссорятся около самой последней крайности…

— Коли вас ёбаный заершенный, — Филин погасил прущее открыто зло, — сгоняем три партии во очко? Игра самая фраерская. Бздишь?

Верзилов скосил соображение на сторону бригадира, же оный демонстративно рассматривал сверху стене нарисованную углем картину, идеже пепельный койот сношался не без; Василисой Прекрасной.

— Под что? — Степаня решил держаться.

— Под шутку. Видишь? — одобрительно добрым голоском спросил Филин, указав лещадь настил жестом регулировщика. — Крыса словилась…

Верзилов единаче безграмотный успел увидеть ожидание вора, хоть бы равным образом догадывался — околесица доброго во них присутствовать далеко не может. Склонил голову, поглядел бери взъерошенное существо. Произнес ровным, почти что беззвучным голосом:

— Ну…

Филин полукольцом бросил сверху кормежка колоду: карточная игра легли ровненько, в качестве кого рисованные. И, щелкнув пальцами, предложил:

— Твой высший — крысу съем я. Живьем. Пофартит мне… отнюдь не побрезгуй.

Он глядел во вытянувшееся харя Верзилова из кой-как скрываемым наслаждением. Было, однако, видно: после чувством стоял непроглядная тьма обиды.

— Что я, чокнутый?! — неприязненно отстранился Степан.

— Духа нет, а вони много, — произнес огорченно Филин. — А который с такого предел поджидать можно? — Вор развел руками, пренебрежительно сплюнул помощью губу: — Вотан рог, да оный тупой…

После сказанного не спеша повернулся, нашел три шага со блатоватым приплясом, предварительно нежели ради задом раздался грузкий ложечка да было сказано:

— Садись!

Филин замер. Вместе от ним замерли те, который втихаря следил ради их напряженным разговором. Осторожно сохраняя неестественно испуганное формулировка лица, похититель обернулся да расцвел, увидав сидящего после столом Степана из непреклонно расставленными локтями. На нижних нарах стряслось насилу заметное движение, а Филин успел уложить в сознании — оказываться игре. Чуть дрогнул, да озорничать отнюдь не порестал.

— Молодец! Хоть похаваешь вволю. Гнус, тащи клетку не без; его обедом.

— Но чтоб до этого времени объединение совести, Филин! — предупредил Степан.

— Чо твоя милость боталом машешь! Забыл, со кем садишься шпилять?! — Вопрос был задан параллельно поменявшимся голосом, глазищи близ этом ополоснулись белым гневом, равным образом до текущий поры вместе с подождите спирт рассматривал Верзилова теми бешеными глазами. Потом сел напротив.

Клетку поставили держи стол. Упоров увидел кровоточащие резцы крысы возьми железном пруте. Пленная клейма ставить негде дрожала с желания уцепиться кайфовый что-нибудь живое. На нее было паскудно смотреть. Верзилов вскользь глянул во ее сторону равным образом будто оцепенел. Колода шлепнулась сверху стол.

— Пошло дело! Торопись, доколь симпатия горяченькая!

— Тьфу! — никак не утерпел Чарли. — Ее жареной-то уничтожать противно.

— Цыц! — подал гик равно бугор. — Не мешайте людям…

Карты в который раз запорхали на руках вора. Колода склеилась. Филин выдохнул:

— Сними, обжора!

Верзилов полуоткрыл рот. Он снова сомневался, на нем было совершенно поделено, и, нервозно облизнувшись, заключенный поискал сочувствия, надеясь отступить.

— Менжуешься, Степа? — ухмыльнулся Гнусков.

И тут-то гнущийся указательный Верзилова двинул серия грязных листков вместе с верха колоды. Еще вследствие минута преддверие каждым с играющих легло в области карте.

Степаша заложил ладоша не без; картой из-за самолет телогрейки, осторожненько глянул да попросил, с интересом рассматривая Филина:

— Дай еще!

Получил карту, со недоверием ее разглядывал, в таком случае поднимая, в таком случае опуская глаза, равно произнес один раз неуверенно:

— Еще…

Верзилов собрал для переносице толстые складки, пытаясь осведомиться вместе с непрошеной тоской, разом поменявшей его озабоченное лицо.

— Ну, ты, понтярщик, — подгонял почуявший растерянность зэка Филин, — прокурора пригласить, чтоб подсчитал?

Гнус шнурком нырнул вслед спину Верзилова, прыснул на кулак:

— Олень, кто такой но возьми шестнадцати на светлую берет?!

Филин бессильно потянулся, можно подумать игруха была сделана. Провел ногтем по мнению клетке, щур во прыжке попыталась задержать большой вора. Собственная его убежденность стала около общей, равным образом еще чуть-чуть кто именно сомневался на исходе дела. То было далеко не одинаковость желаний, а симфония низменных страстей, когда-никогда люди, во общем-то презирающие Филина, были отнюдь не напересечку осмотреть нате мучения своего товарища.

Карта на пороге вспотевшим Верзиловым. Чтобы укрыть корыстолюбие отмахнуться с продолжения игры, Степаха хлопнул за карте широкой ладонью так, почто вздрогнул стол:

— Дай!

— На! — ощерился Филин, выставив для прилики четверик фиксы.

Верзилов прищурил глаз, медлительно подвигал принятую карту за «спины» первой.

— Чо резину тянешь, Стена? — ткнул его на борт Гнус.

Верзилов под конец открылся да со глубоким выдохом положил пред вором карты:

— Уф. Очко.

— Соскользнул, везунчик!

Филина в свой черед лихорадило, равно некто отчего-то приёмом стал интересен Упорову. Вадиша сел, равным образом все игрушка для нижних нарах оказалась прежде его глазами.

— Дай семо бой! — потребовал, протягивая руку для картам, Верзилов. — Пусть который непохожий сдаст. Только далеко не Гнус, конечно.

— Ты из-за кого меня держишь, фуфлышная рожа?! — побагровел Филин, равным образом как во оный пора одна изо карт скользнула на рукавчик его клетчатой рубахи, а остановившиеся ставни от холодком смотрели возьми сердитого Степана.

— Ладно, — венок был раздвоен, так говорил сделано на серия извинительном тоне. — Дай!

Затем заглянул во карты, оттолкнул плечом Гнуса, попросил еще.

— На валете жируешь, Степа.

— Не твое дело. Бери свое.

Упоров в глубине сердца повторил его слова: «Не твое дело. Это их игра». Но явственно ощущал щекочущую нерв неблагосклонность ко Филину. Тому потребовалось с грехом пополам хлеще времени, дай тебе заместить карту. Потом они упали пизда очумелым Верзиловым двумя тузами:

— Приятного аппетита!

— Вам поперчить, аль круглым счетом слопаете? Легавый буду! — проворковал под счастливой звездой Гнус, подвигая рядом для Степану клетку из крысой.

— Жри! — Филин воткнул на пороге на вывеску панга да моментально обрел наглую убеждение хозяина положения. — Жри, крысоед! Скидки безвыгодный будет!

Его речь действовал в Упорова, в духе обида во собственноличный адрес, а перекошенная мурло победителя вызывала отвращение. Он, кажется, видел, ась? стояло вслед за тем бесноватым торжеством, да всеми силами сдерживал готовность перейти молчание, определенное неписаным законом зоны.

венок попытался расправить западню. Крыса хватала его ради пальцы. Зэк отдергивал руки, а Филин продолжал кричать, вприпрыжку получи нарах:

— Хавай! Хавай, паскуда!

Тогда сотворилось отчего-то безвыгодный входившее во прикидки Вадима. Подобное сделано иногда редко, да примерно завсегда поперек здравому смыслу да инстинкту самосохранения.

Неуловимо страшный ход души. Состояние минус выбора, готовое беспредельно ему отплатить.

Он натянул сапоги, спрыгнул из нар, подвинув плечом хохочущего Гнуса. Встал пизда Филином, вроде встают накануне врагом.

Вор был чутьист: злобствующая веселость осыпалась из его серого лица. Он перевел лицезрение на сторону ножа, же держи наборной ручке сделано лежала коряга Лысого.

— Что тебе надо, комсюк? — спросил Филин, а тишина было ненатуральным. — Твой кент попал из-за всю мазуту. Хочешь вместиться во долю?

Бывший нивелировщик наконец-то объяснил себя особый поступок: некто далеко не был в состоянии помиловать ворам пережитого во камере смертников. Оно осталось рядом нем, неоплаченное, затаившееся, в духе слепая исступление слепого зверя.

— Мужиков казачишь, Миша? Делай сие честно…

Вадимир достал с кармана Филина пиковую шестерку, положил нате стол.

— Шутку принимаем, — в срок вмешался совершенно оценивший Лысый. — Не проканало, да ладно. Но синтезирование по части уговору.

— Зажмет, — хмыкнул Лука, потерявший держи войне подо Сталинградом руку. Он да минуя шуршалки продолжал воевать, чувствуя себя героем, по части нежели рассказывала фронтовая газета. — Вор-то Мишата латаный. Цельности на ем нету…

Филин откинул направо голову, показав однорукому злой как черт взгляд, сказано, однако, было без участия лишних чувств:

— За меня, как бы ради вора, обрубок, безграмотный тебе решать. Но об этом там потолкуем…

Без робости оглядел каторжан да путем силу улыбнулся Верзилову:

— Хотел тебе обломок мяса уступить. Не проехало — схаваю сам. Держи ее тюрьму, Гнус!

Филин резко распахнул западню, ловко поймал кинувшуюся против крысу. Зверек, вереща дурным голосом, заворотил оскаленную пасть, вонзил на средний желтые зубы. Вор побледнел с боли, неукротимо колотя свободной рукой в соответствии с столу, вскочил, распахнул рот, вне раздумья сунул тама крысиную голову. Кости визжащей твари хрустнули. У зэков в соответствии с перекошенным рожам пробежала судорога. Филин жевнул сызнова раз, бессмысленно, яростно глядючи получай одуревшего Гнуса. Тогда с его вздрагивающего рта потекла крысиная кровь…

Вор глотал куски облепленного грязной шерстью, горячего мяса, осипло дыша, неграмотный сводя не без; Гнуса полных отчаянного упрямства глаз.

Несколько присест его одолевала тошнота. Мясо лезло обратно, вываливаясь пунцово — серой толпой вслед губу. Он замирал, пережидая путь от запавшими глазами, равным образом медлительно начинал есть снова.

Пока спирт ел, троих стошнило, некоторые, с тем безграмотный испытывать крысиной пытки, спрятались почти конверт со головой.

Но те, кто такой продолжал заботиться ради трапезой, поуже безвыгодный сомневались — Филин ее дожует. Только бог ведает другое — по образу оно ему зачтется, равным образом уже жив не буду кто-нибудь изо злоречивых втихаря попрекнет: Крысоед!

Не больше нежели вследствие полчасика Филин бросил накануне потрясенным Верзиловым ободранный шлейф не без; торчащим получи и распишись выходе белым хрящом:

— В расчете, Степан. За вором долгов невыгодный бывает.

Последнюю фразу симпатия произнес, смотря во сторону вернувшегося нате настил Упорова. Не спеша собрал карты, через силу сдерживая глубокие позывы тошноты, езжай ко выходу, самопроизвольно прихватив с грабли Лысого нож.

Зэки смотрели ему вслед за не без; угрюмым спокойствием.

Они его поуже невыгодный осуждали. Вор шагнул на бесстрастный томан утра, равным образом сквозь пару шагов, скорчившись, начал изрыгать начинка протестующего желудка возьми топтанный сотнями ног снег.

— Невкусная попалась, — зевнул бельмастый Чарли.

— Все было согласно правилам, — сказал пользу кого всех да во первую очередь с целью себя Лысьш.

— Как вновь воры посмотрят… — посеял сомнения Гнус, чутко поглядывая получи и распишись Упорова. — В непонятное забрюхатеть можно.

— Мерзкопакостный твоя милость человечек, Гнусков, — Луконя подперся единственной рукой, говорил полулежа. — В сучьей зоне сукам литерил, во казнокрадческий ворам служишь.

— Это нет-нет да и а ваш покорнейший слуга из суками якшался?! — взвился профанированный Гнусков.

— На Ягодном разбитое им колол. Вспомнил, гаденыш?!

Гнусков схватил кочергу, же Верзилов поймал его ради руку равным образом кроме видимого усилия, точно бы с пращи камень, метнул кулак. Федор ударился головой касательно нижние нары, сполз сверху заледенелый секс барака. В тусклом зеркале помутневших гляделки таилась недавняя злоба…

— Чарли, — спросил у бельмастого сочувствующий ворам обидчик народа согласно кличке Тяп-тяп, — твоя милость бы почто скорее съел: крысу не ведь — не то Буденного?

Чарли приблизительно безвыгодный думал, ответил так, словно бы целое издавна было заметано равным образом продумано:

— Семена Михайловича, конечно. Чистая конина.

— Хватит зубоскалить! Лучше поднимите Федора, — попросил бригадир, навертывая получи и распишись ногу суконную портянку. — Слышь, Чарли, да ты, Степан, уберите его для нары, же в таком случае остынет.

— Тебе эту дрянь жалко?!

— Мне больные на бригаде безграмотный нужны!

Бугор делянка сапог, постучал каблуком соответственно доскам, уже крат обратился ко Чарли:

— Брось шапку Филина. Иду для ворам…


Лед потрескивал возьми узких амбразурах окон, ей-ей одинёшенек нахрап ограбившего кунсткамера революции жулика тревожил опасливый ничегонеделание барака.

Бугор помялся, кашлянул на кулак, тем а кулаком вытер розовую грушу носа, завернув ее для самому уху.

— Настенька! Настенька! — заметался держи нарах погруженный в сон зэк. — Билеты где?!

— Поканал Ключик, ага снова из Настенькой! — Чарли опустил глаза. — Везет но людям!

— Верно говорят, на глиптотека некто лукался? — спросил Тят-тяп.

— Такие движимость враги народа должны испытывать назубок, — Чарли от недоверием разглядывал зэка, — Ключик залепил образцовый лансад во сие самое депо революционных ценностей. Спер наган Феликса Мундеевича Дзержинского…

— Брешешь?!

— Я?! Я брешу?! — Чарли был будь по-твоему расплакаться. — Чтоб твоя милость знал, вражеская морда, у меня на свое промежуток времени было три партийных билета равно георгий Ленина! Не веришь мне, ну-ка спросим у Ключика.

Чарли ткнул локтем на борт спящего зэка равным образом прошептал:

— Ключик, голуба моя, идеже волына Мундеича?

Спящий в мгновение сбросил одеяло, оглядывая барак мутными глазами, начал нахлобучивать ватные брюки, служившие ему подушкой.

— У Настеньки стебанули билеты! — благодушно сообщил ему Чарли.

— Что? Зачем будишь, дурогон?!

— Враги народа интересуются фигурой Феликса. Купить хотят.

Ключик посмотрел во полном недоумении сверху наглого равным образом серьезного Чарли, морща равно безо того раздавленный лоб. Сообразив во нежели дело, выругался:

— Дурак! Тебе лечиться надо.

И по новой спрятался около одеялишко лично во ватных брюках.

— Кремень: такого тремя пайками безграмотный расколешь, — сокрушался Чарли. — Сам железный, зачем твой Феликс, у которого некто фигуру увел. Это сызнова что! На Иркутской пересылке деда встречал. Помнишь, Гнус, некто авторитетность Сталина вместе с царем путал?

Едва зашедший на себя Гнусков хотел отмахнуться, но, уловив всесторонний интерес, сказал:

— Ну, во вкусе же? Ивасик Иванович Калита.

— Верно. Почтеннейший человек. Так оный Иванюша Иванович… — Чарли оглянулся до сторонам, перешел получи полушепот, еле шевеля синими губами: — Ильича с триппера врачевал. Партийная тайна, равным образом благодаря тому что прошу…

— Иди ты?! — Верзилов перестал восстанавливать сапог, уставился держи Чарли. — На кусок а спирт словил эту заразу? Занятой экий человек. Неужто получи и распишись Надежде Константиновне?!

— Не, — покачал головой Чарли равно вздохнул, в глубине переживая трагедию вождя, — была во Питере одна шлюха, Революцией звали…

— Замолчи, звонок поганый! — Лукася сунул подо матрац целую руку, выхватил напасенный получи каждый происшествие стоический палка — Не пятнай человека! Он равно как вернее хотел!

— Напрасно вы, свет Романович, проявляете малограмотный свойственные советскому человеку звериные инстинкты. Что касается Владимира Ильича, беспричинно дьявол также живым был…

— Для меня Ильич да теперича жив! Он — стыд нашего государства!

— Согласен! А единожды живой, значит, хочется. Верно, сидельцы? Тебе а хочется. Руку-то, сказывали, касательно пипка стер. Говоришь — для фронте утерял.

— Ах ты, боягуз поганый!

Верзилов кое-как успел изловить из-за ногу кинувшегося получи Чарли Луку равным образом поселить получай место. Бельмастый укорительно скривился:

— Э-э-эх! Вижу, каковой ваш брат ленинец. Поди, да книжек его никак не читали. Ильич, среди прочим, писал на седьмом томе бери девятой странице…

— На какой?! — поразился осведомленностью Чарли бородастый бандеровец, изучавший во лагере по части букварю великорусский язык.

— На девятой, сказано! Чую, Грицко, как-нибудь читаешь записки Основателя. А глава у тебя абсолютно пустая, равно тама неграмотный только лишь Ленина, Маркса нераздельно со бородой сунуть можно, так например симпатия равным образом алкоголик.

— Маркс — алкоголик?! Гоношишь, пивень хромой!

— А паркет — Германии который споил?! Наши пролетарии, думаешь, объединение трезвости забузили?! Большевики водку закупили у царя, дальше сказали: «Вся сила — Советам! Гуляй, рванина, ото рубля равно выше!»

— Ты ради водку со временем расскажешь, вовремя скажи, что такое? возлюбленный у праздник книжице держи девятой странице писал? — оглядка поинтересовался изо угла спаливший по части пьянке аграрный сейм старичок.

— Он писал… — заключенный взялся расставленными пальцами правой цыпки ради молодчик равным образом задумался, нагнетая интерес. — Чо писал… А! Это была гениальная мысль. Троцкого едва-едва кондрат ото зависти никак не хватил. Они а кантовались от Картавым, на срок престол брали, а в качестве кого взяли — согласие поврозь да кто такой кого сгребет…

— Ты скажешь, в чем дело? возлюбленный немного погодя писал?! — далеко не вытерпел Верзилов.

— Ну, твоя милость даешь, Степан! Кто ж того никак не знает?! Прямо где-то равно написал со характерной интересах себя прямотой равно краткостью: «Мусора, рычаги бросать с Чарли!»

После сего зек безграмотный дым сдержаться, захохотал, вытирая рыдания да приговаривая:

— Бляди дурные, сидят по мнению ленинским заветам — да у него но правду ищут!


Первое времена суесловие Чарли занимала Упорова, но, понемногу отстраняясь ото барачных разговоров да злого веселья, спирт вспоминал, который двойник Ленина появлялся во их доме какой есть раз в год по обещанию предварительно приездом отца. Строгий. во длинной кавалерийской шинели да от орденом нате широком отвороте, симпатия поднимался в области высоким ступеням крыльца, придерживая левой рукой саблю. У отца были большие, сильные руки, нате них сподручно сидеть, ощущая теплую надежность. От него пахнет вчерашней вечеринкой красных командиров равно распускающейся закачаешься дворе сиренью.

И на оный крата батюшка за облаками его подбросил, дьявол стал вне деда да улыбающейся мамы. Он летал по тех пор, доколь ему никак не итак страшно. Затем они остановились у портрета бородатого человека со цепкими глазами, крохотку прищуренными равным образом лукавыми. Мальчик впервой увидел их этак близко, перестал смеяться… У отца напряглись руки, стали неудобными, жесткими, чужими, сие были руки, выполняющие неприятную обязанность. Глаза в противность продолжали смотреть мальчика со требовательной строгостью, ему захотелось сесть возьми землю. Он наивно легко равно согласно правилам оценил наступление насилия равным образом как и сжался, в качестве кого отец, они поуже были едины во чувстве, только безраздельно собирался солгать, противоположный был пока что очень мал, с целью осмыслить функция лжи.

— Кто это? — батюшка подносит мальчика фундаментально ко портрету.

— Ленин, — произносит он, отвечая глазам напротив.

— Дедушка Ленин. Ну скажи: старик Ленин.

— У меня убирать дедушка. Мне хватит.

— Ленин — дедуля пользу кого всех советских детей. И чтобы тебя.

— Мне другого невыгодный надо.

Отец еле справляется со раздражением. Он — командир, привык, с намерением его слушались, равно самоуправно умеет слушаться. Голос красиво от натянутым спокойствием:

— Ильич был жуть добрым человеком, другом детей. Великим революционером равным образом мыслителем. Ленин думал по отношению твоем будущем.

— Мой старичок сказал — нашу автокефалия сломал Ленин. Это правда, папа?

Взгляд отца блуждал по мнению окнам, симпатия силился отыскать обоснованный ответ, а ланиты его еще неграмотный дышат по весне равно сиренью, насквозь поры, пробивается крепкий вонь конского пота. Такой но свежий, заостренный дух батька приносил вместе с собою по прошествии учений, купно не без; пылью держи хрустящей портупее да ножнах сабли.

На таковой однажды отца привез блистательный автомобиль, а благоухание конского пота остался возле нем равным образом стал снова паче резким, затем того наравне симпатия далеко не дым спросить из вопросом сына. Красный грузчик был растерян, совместно от тем — сердит. Быстро опустил мальчика во невыгодный успевшую остылый постель, не говоря ни слова уходите на гостиную. От резкого звука шпор вломно тренькает на ушах. Что-то произошло, вследствие чего так и подмывает голосить другими словами вспрыгнуть равным образом вообразить поссорившему их Ленину рога. Мальчик прячет рожа во мягкую подушку. Наступает темнота, через которой остается драматический инфантильный слух.

Наверное, озлобленный там, на гостиной, же во детской нетрудно гик минуя окраса, сказал:

— Ты был в силах никак не делить своими соображениями релятивно Ленина вместе с внуком. Он — вождь. Я сражался около его знаменем равным образом вслед за его дело.

— Твой вождь, Сергей, твоя милость равным образом объясняй. Для меня спирт — истязатель русского народа, заплечный мастер царской семьи. Нынче мои фельдмаршал — Иешуа Христос. За ним иду!

Отец в некоторой степени переставил со места держи поле не без; насильственным стуком. Теперь они ходят слухи громко, забыв в отношении затаившемся внуке равно плачущей маме.

«У них различные вожди да неодинаковые иконы. У дедушки — Иисус Христос из добрыми, страдающими глазами. Он вовек отнюдь не молится накануне хитрым Лениным. Наверное, невыгодный любит… Почему а гора околесица тебе безграмотный ответил? Сомневается? Не верит? Он боится… А до сей времени червонный командир!»

— … Моя нтр -революция Ильича! Она справедлива в области своей сути, да ибо на ней принимают соболезнование миллионы…

— Обманутых! В городе сто безумных атеистов разграбили, закрыли церковь, несравнимо ходили тысячи верующих. Это революционно, да несправедливо.

— Подумай по части внуке, — истомленно просит отец, — ему не без; тем именем жить…

— Не приведи Господи!


«Ты трогай в соответствии с пути отца, в надежде прийти к убеждению на правоте деда, они поделили твою душу, да симпатия самочки решила, почто ложно, аюшки? истинно. Нет, глава на сомнениях», — думая об своем, узник видит, во вкусе кто-либо пытается показать примерзшую портун барака. Она подается вместе с пятого раза.

Пряча во вязаную варежку нос, входит Лысый. Разговоры прекращаются, по сию пору смотрят держи бригадира со сложным чувством беспокойного несогласия, кажется некто сейчас сказал отчего-то противное их внутреннему состоянию. Бугор молчит предварительно тех пор, доколь далеко не идет ко дышащей жаром печке, трепотня его, что всегда, объясняют немногое:

— Хотят от тобой побазарить, Вадим.

Сам распростер по-над печкой руки, обнимая ее спасительное тепло. Упоров поднял брови, желая тем надеть на себя личину вопрос, при всем том вынюхивать Лысого что касается подробностях отнюдь не стал, отчего как бы понял — рукоделие серьезное, огласке безвыгодный подлежит. Он оделся, безграмотный дав никому повода подозревать во абсолютном спокойствии, со временем что-что они пошли, сопровождаемые недоуменным, граничащим вместе с обидой молчанием.

На дворе стояло полное безветрие. С сухим треском маленькими бомбочками лопались получи морозе камни во заброшенном карьере, точь-в-точь, во вкусе воздушные шарики на руках озорного мальчишки. Прописанное в свалке воронье бог знает куда подевалось, только что часовые получи и распишись вышках, по-лагерному «попки», пускали изо высоких воротников тулупов тонкие струйки пара, охраняя кейф преступников в области сокращенному графику.

— В такую стужу дни сочтены легко, — сказал, думая что до своем, Лысый. — На Юртовом моего землячок Никола без ничего вышел, чрез тридцать минут звенел, равно как железный.

— Играл плохо?

— Не, трабл одолела. Мы идем, Вадим…

— Знаю. За Филина диалог будет?

— За него. Чтоб твоя милость знал — ваш покорный слуга их предупредил по отношению мнении мужиков. И подниму бригаду, коли разряд пойдет далеко не на ту сторону.

— Поднимешь тех, кто такой поднимется…

Упоров вместе с поневоле дернул держи себя кованую ручку обитой старыми телогрейками двери. Воры сидели окрест покрытой грязной льняной скатертью стола.

«Портрета Ильича вы только лишь безвыгодный хватает. — Дима глянул бери них сверх страха, памятуя относительно пережитом на камере смертников. — Это ваша милость передо мной виноваты, безвыгодный я!»

Абрамий Турок, зарезавший в Воркуте трех сук, показал им место, несравнимо дозволяется сесть, и, прикусив золотым зубом трубочка папиросы, сказал щербатому зэку со шрамом сверху подбородке:

— Ты закругляйтесь можешь? Базар твой еще слыхали.

— Я такого типа а вор, в духе равным образом ты, Турок.

— Опять после себя!

— Пусть говорит, Золотой, пусть, — бог знает куда на кассореал пробурчал Дьяк, — во БУРе намолчался. Пусть говорит…

Золотой вместе с благодарностью кивнул Никанору Евстафьевичу равно продолжил, чувствительно спеша целое растолковать подробно:

— Пушок занырнул во зону ранее ссученным. Но воры следовать ведь никак не ведали. Потом дьявол пьет не без; Кисой, а нет-нет да и оный вырубается, мажет ему углубление солидолом да зовет воров. Вот, говорит, гляньте: Киса — пидор…

— Киса?! — схватился ради голову Жорка-Звезда. — Да таких воров во Союзе согласно пальцам подытожить можно.

— Пил из сукой, однако, — уронил что бы неумышленно угрожающий к всех своей непредсказуемостью Селигер.

— Чо тута позорного, — поймав точка соприкосновения настроение, заступился вслед за Кису Золотой. — Пушок или вором катился безграмотный последним…

— Ты, Золотой, после в чем дело? голосовал?! — сейчас зло спросил Дьяк.

— Так спирт тебе равно скажет, — Селитер колко усмехнулся.

— За простодушность Кисы было мое слово, аюшки? тута толковать, пусть бы сомневался.

— Так думаю, — Дьяк принялся брести по-под стола, малограмотный обращая внимания держи то, что такое? тем самым спирт создает остальным неудобства, — всех, кто именно был следовать Кисину смерть, — казнить, Пушка подо землей сыскать. Такой крупно-бессовестный бездельник целую вечность обитать далеко не должон. Жорка, передай Тетере — получай его совести мерзавец. Пришла пора, воры, долги спрашивать. Только рачительный синтезирование ведите. Помните, в духе во Ангарске Клопа ингуши кончали, как-нибудь их только сколько не тысячу собрали во гробы? И воров вот во всем обвинили, добро бы наши лишь троих из-за Клопа взяли. Остальных мужики по части натырке администрации дорезывали.

— Да-а-а-а, — вздохнул на глубоком неуверенность московский домушник Ника Дачник, степенный, уважительный вор, двойник грустными, чуть-чуть лупатыми глазами потерявшегося бульдога, — общенациональный задание — единица сложная, по части нем аж Сталин говорил…

— Ничего, сверх того гадости, буква сгнившая усатая блядка заметить невыгодный могла! — директивно прервал Дачника изболевшийся перед полной желтизны Клей, запахиваясь на телогрейку.

— Хватит пустого базара! — Турок стрельнул на девятина окурком равно обратился ко Упорову: — Фартовый, твоя милость вновь разбакланился? Я бы тебя зарезал.

— В нежели дело, Абрам? — дерзостно спросил Упоров. — Ты а меня подогревал во тюрьме равным образом на БУРе. Теперь автор этих строк — плотный равным образом меня допускается резать?

— Филин, правда, был грабитель восстановленный. Это что словно с человека сделали дерьмо, а позже с дерьма человека. Но вынуждать вора питаться крысу… — проговорил, ничто никак не утверждая, Клей. — Скользко живешь, Вадим. Ведь за тебя Филин самостоятельно себя бери пику посадил — позору неграмотный выдержал… Ну, принимать у тебя середи нас отмазка. Только дуван на особенный лад принять решение может. Второй в один из дней вместе с тобой молва ведем. Одумайся. Третьего раза никак не будет, не то ваш покорный слуга — неграмотный вор!

— Отвязался ты, Вадик, — Дьяк был задумчив, шаг за шаг перебирая во голове трудные мысли. — Как бобик шелудивый, вольничаешь.

Никаша Евстафьевич смотрел нате бывшего штурмана, ожидая дерзкого ответа, снаряжённый прервать смелость приговором. Вадимка смолчал, во нем хоть мысли поперечной невыгодный шевельнулось подо сим всепонимающим взглядом.

— …Филин безвыгодный лучше, королевство ему небесное. Докроил бери свою голову. Все помаленьку виноваты. Смирнее побратанец для дружке существовать надо. Идите, мужики…

Он замолчал, по образу сильно взмыленный человек, равно имущество общей усталости сопровождало зэков, ноне они шли ко заледенелому порогу барака. И всего только там, после порогом, следственно лучше дышать.

Упоров взглянул получи бугра: оный шагал, пряча мурло на рукавицу, защитившую его через встречного ветра.

— Так Филин себя зарезал? — спросил Вадим.

— Просил твою голову. Воры засомневалась. А он, самопроизвольно знаешь, позднее крысы-то как собака слабонервный стал… Упал сверху нож. Тот самый, твоя милость его видел.

— А воры не без; что такие дерганые?

Лысый остановился да подставил ветру спину. Поймал вслед кишка Упорова, подтянул для себе:

— Базарить после выше- болтовня малограмотный надо, заповедь принимать конфиденциальный об уничтожении воровских группировок. В Сибири 000 рыл на покрытый ушли. Говорят — со концами. Сукам дали три вагона. Катают по части каторгам. Трюмят всех подряд.

— Пошли, Никандра, — безграмотный утерпел застынувший Вадим. — Задубеем. Филина мне, признаться, жалко: природа во нем был. Сам безвыгодный пойму, во вкусе получилось…

— Покойников оплакивать проще. Живых болеть сердцем неграмотный умеем.


Над зоной завыла сирена. Ее пронзительный хлюпанье со звоном рвал воздух, безо труда одолевая хрупкое противоборство да рассыпаясь для тысячи мелких звуков у далеких сопок, однозначно прорисованных во болезненной ясности холодного неба. Зэков звали получай обед.

Мороз лютовал прежде середины марта, только актированных дней сильнее малограмотный было: абрис горел, равным образом сходственные сверху колонны бегущих с Москвы французов этапы заключенных шли до вовек пустынным колымским дорогам. Зэки прятали лица с жгучих ветров на вафельные полотенца, рваные шарфы, а в таком случае равно не мудрствуя лукаво во вырванные изо матраца куски лежалой ваты. Тысячи двуногих существ, утративших само концепция по отношению тепле да уюте, таскали домашние ссохшиеся души на продрогших телах через грязного, промозглого барака давно изнурительной работы на промороженной шахте равным образом обратно, проклиная бытье равным образом зараз цепляясь из-за нее всеми доступными равно недоступными средствами.

Живые полуавтоматы двигались, ругались, рубили землю, пусть даже умирали невыгодный по-людски, свернувшись в клубочек где-нибудь на глухом отвилке шахты иначе говоря после штабелем бревен, равно как хромоногий Чарли. Его нашли вскоре впредь до конца смены. Уже помимо сапог, со игриво вывернутой левой ступней да зажатым во белых пальцах окурком.

— Сердце отказало, — высказал предсказание относительно причине смерти Лука. Нагнулся, оторвал с березового бревна голову Чарли, а кроме развязал праздник но рукой узел, туго стянувший телогрейку покойного. Телогрейка распахнулась, совершенно увидели — Чарли голый. Ни рубахи со пришитыми для черному материалу полосатыми шелковыми карманами, ни мягкого, вязанного изо собачьей шерсти жилета, присланного безотчетный матерью с Орла ко дню рождения Саши Грибова. Даже вшей — равным образом тех держи нем безграмотный было. Только сечение Сталина (татуировка красной тушью) равно Ленина (в характерной пользу кого вождя позе вместе с выброшенной ввысь рукой) красовались бери впалой перси арестанта.

Более всех тосковавший в соответствии с дружку своему закадычному, Ключик весть далеко не хотел плакать, благодаря чего шутил сильно от каким-то кривым лицом:

— Теперь твоя милость из ними сгниешь, Саня. Кабы единаче равно безвыгодный уродиться всей вашей компании?!

— С ним кто именно играл? — спросил бугор, запахнув получи Чарли телогрейку.

— Мазурику попал с третьего барака. Тот бока ставил трофейные, — ответил всезнающий Гнус и, разломив щупальцы покойного, вынул окурок.

— Нашел от кем садиться! Шесть парение одни бока играет. Ёра! Лука, шагом марш из-за дежурным. Остальным снарядить орган равно во теплушку.

— Куда Саню-то?

— Пусть лежит в качестве кого есть. Слышь, Гнус?! Я сказал, во вкусе есть!

— Не глухой. Чо орешь попусту?!

Но весь против всякого чаяния плохо посмотрели получай Гнускова, и так пустое место отнюдь не видел, в некоторых случаях симпатия сдернул вместе с Чарли сапоги.


Дежурный, на по-хорошему перед пят тулупе, лисьих унтах, прикатил бери новых березовых розвальнях да справной, лохматой кобылке, дружелюбно поглядывающей для зэков из-под заиндевелой челки.

— В санки будем прибавлять покойничка, подданный начальник? — паки вывернулся получай коренной программа Гнусков.

— Еще чего?! — морщинистый, из широким, плоским, мнимый лопата, на лицо второго поежился ото одной мысли по отношению совместной поездке из мертвым зэком. — Петлю видишь? Набрось бери глотку, а-во-се головенка далеко не оторвется. На глотку, сказано, дурак! С уходим соскользнет. Ты, Лысый, зайдешь во акте расписаться. Мрут в данный момент всё-таки подряд. Четыре вора держи Юртовом замерзли во БУРе.

— Колыма — симпатия никак не Сочи, Федор Тимофеевич, — попытался подыграть Гнус.

— Что нате Колыму кивать?! Никто силком ходить далеко не тянет.

Федор Тимофеевич поддернул вожжи, гаркнул изумительный по сию пору горло:

— Но!

Лошадь, однако, далеко не скоро заторопилась, взяла вместе с места осторожно, рассудительно, да излука получай шее Чарли затянулась кроме рывка. Зэк волочился из-за новыми березовыми розвальнями на пирушка а скрюченной позе, сколько-нибудь отбросив соответственно направлению движения стриженую голову.

Снег забрасывал возьми голой тити портреты Основателей, ныне покойных, как бы равно спирт сам. Чарли, проигравший свою хромоногую бытье во очко.

— Верзилов, — сказал бугор, провожая взглядом сани. — Наказать тебя надо: плохо Гнускова бил. Крысятник симпатия неисправимый.

— Исправить бесконечно ли? — откликнулся Верзилов.

Зэки засмеялись, да Гнусков вместе с ними вместе. Тогда Лысый поймал его ради плечо, развернул, попросил, инда бери него малограмотный взглянув:

— Отдай, Федя, полусапожки Луке. Его ремонту малограмотный подлежат. Просто что-то около отдай, следовать совесть. Ты но совестливый, Федор, человек…

— Луке, кому а еще?! — заторопился, безграмотный оправдываясь, Гнус. — Для себя, который ли, старался?!

— Принеси. Сейчас!

— Докроил, пиявка! — рыкнул позже Гнусу омрачненный смертью друга, всегда в брюхе волки воют Ключик.

На томишко пересуды закончились, зэки идемте во теплушку, идеже дозволено было чифирить, взять получи мгновенье услышать отнюдь не задавленную холодом живот собственного тела. Они сидели получи и распишись лавках, поставленных сообразно периметру повдоль засыпанных стен, вытянув ко сваренной с немалый трубы печке сапоги, по-над которыми поднимался створожившийся пар. По их умиротворенным лицам было следовательно — народище переживают самые блаженные минуты своей арестантской жизни. Пахло горелыми портянками, прелой кожей, несгоревшим углем, разве и, конечно, табачным дымом, выброшенным изо черных через никотина легких.

— Чаю осталось получи двум заварки, бугор, — предупредил ведавший запасами бригады Верзилов.

Лысый кивнул еле заметно, где-то в чем дело? могло выступить — прямо-таки голову уронил на сонном забытье, равно Упоров думал: его до черта чем-либо сотрясти alias удивить, наравне волнуются равным образом удивляются постоянно нормальные люди.

Никандра был к него загадкой, нужно сказать, приятной, зане на нем неведомым образом сохранялось то, чему во лагере как всегда отводится короткая жизнь: огромность знающего цену пустословие человека. При всей видимой грубоватости гора обладал необычайной внутренней пластичностью, смекалкой делового арестанта, какой-никакой с величайшими предосторожностями зарабатывал зачеты бригаде, имел приличную отоварку на ларьке, хотя около этом безвыгодный обострял отношений из блатным миром, отдавая ворам их «законную» долю бригадного труда.

«И как ни говорите через силу осторожен, — безвыгодный преминул прицепиться Упоров, разглядывая насквозь опущенные ресницы Лысого, — душа помимо полета. Слишком земной, равно на стебель не без; ним… Он никак не побежит!»

Последнее находка отрезвило его. обвинять безграмотный обернулся, когда-когда открылась янус теплушки. Вошел зазябший Гнус. Переступая вследствие вытянутые ноги, подошел для бригадиру, поставил под ним смерзшиеся полсапожки Чарли. Никандра хоть твоя милость ась? хочешь никак не отреагировал, в этом случае пимы переместились почти шлепанцы для Луке, было сказано:

— Держи, Кусок! Им сноса нету.

— Это зачем? — спросил Лука, начиная заливаться румянцем ото непонятного возмущения.

— Никандра распорядился. Носи, обрубок, радуйся!

Алые языки пламени метались во его бесцветных глазах, хотя безвыездно непропорционально было видать — спирт вернул добычу вместе с болью и, быстро конечно, сверх души. Багрянец заливал шею Кускова. Упоров догадался: самую малость произведено далеко не так, вперекор убеждениям заводного Луки.

— Ты видишь что, — зэка старался балакать спокойно, хоть бы плохо получалось. — Кони свои, Никандра, забери. Кусков как например равно малограмотный герой, однако три боевых ордена имеет, выключая шести медалей. Ему брать подачки с недобитков бандеровцев безвыгодный ко лицу. Ты это, бай добр, запомни!

Бугор пережил обиду, в качестве кого должное, неграмотный поменяв постного выражения лица. Он смотрел держи Луку беззлобно, хоть из некоторой долей грусти. Зэки делали вид, предлогом нисколько невыгодный происходит, да не сделаете зачем деньги со чифиром чуток замедлила частный процессия по мнению извилистому кругу. Она миновала Упорова, точнее, симпатия ее неграмотный заметил: наблюдал после Никандрой, некоторый продолжал высматривать Луку. Как старший жалостный особа на запущенного беспризорника, соображая, нежели а ему помочь… Затем Никандра наклонился, взял хрустящие голяшки во ладонь, ногой открыл дверцу печки, бросил краги во огонь. Голяшки враз выпрямились, а на теплушке запахло горелой резиной.

Бугор сказал, пряча душевное неудобствие на наплевательское отношение будничных слов:

— Я иду в вахту подписывать акт. Бригаду поведет Упоров.

«Хорошо, который они никак не сцепились, — подумал не без; облегчением Вадим. — Не хватало до сей времени драки на такого склада момент. Чарли был веселым равным образом безграмотный подлым. Год прежде свободы оставался. В часах сшибать вздумалось. Всю житьё-бытьё — во лаптях. Вкусней картошки ничто далеко не ел, а тикалы ему подавай! Год — до самого свободы! На цыпочках бы ходил, на ушко разговаривал…»

Он по-видимому бы равным образом самопроизвольно мыслил шепотом, а с чужой, еще никому малограмотный нужной свободы заволновалась грудь. Зэк старался неграмотный того же мнения насчёт ней, старался увести мысли ко своим невеселым делам, однако симпатия притягивала их ко себе, в качестве кого как бы сие возлюбленный потерял свободу, а никак не недвижимый Чарли.

И тем временем заключенный поднялся, чтоб проститься от пирушка напастью, перехватив кружку вместе с чифиром, нашел нестандартный глоток, вернув ее Ключику, подал команду:

— Пойдем, ребята. Жаль, Саню отметить нечем…

— Печку уничтожить будем разве нет? — спросил Верзилов, натягивая для голову подшитую невыделанной кошкой буденовку.

— Подопри кочергой. Пусть горит.

Упоров поступил так, в духе когда поступал бугор, нарушая технику пожарной безопасности, однако сохраняя погода шемчет чтобы следующего утра, с намерением далеко не приступать его вместе с дрожащими через холода руками.

— Федор, — Упоров чуть-чуть дернул вслед ветвь Гнускова, в некоторых случаях они поуже подходили ко вахте. — Напомни ми завтра: хочу покрыть ватержакет кирпичом. Будет длительнее придерживать тепло.

— И длиннее накаляться, — возразил Гнус, исподлобья вспоминая в отношении сгоревших сапогах.

— Я ее во всяком случае обложу, а твоя милость потерпишь…

Утром стряслось событие, которое администрации посчастливилось сэкономить на тайне накануне самого начала. И как бы после думали — сие был оплошность воров, малограмотный сумевших порядком разобраться на кознях чекистов. Воры проспали, а пострадать пришлось невыгодный всего-навсего им. Ну, истинно паче вызвездить весь за порядку.


Шел развод. Обычный, лишь кроме оркестра по поводу стоящих холодов. Начальник лагеря прервал заявление дежурного, протянул руку начальнику режима. Равнодушно выслушал его равным образом в такой мере а бесчувственно подписал протянутые им бумаги. Возможно, во волюм да была все их хитрость: уходить проблема лишенный чего предварительного обсуждения на перемещение одной минуты. Затем Оскоцкий поманил пальцем краснощекого красавца шофера, которому зэки писали любовные письма, тем но пальцем указал ему получай вахту, куда, раскланявшись вместе с начальником лагеря, направился сам.

Дежурный нашел положенное ради серьезного момента мурло и, поддернув морда ко левому уху, крикнул

— Смирно. Слушай завет согласно труженический колонии особого режима №037. Согласно распоряжению начальника управления Западных лагерей полковника Точкина отрядить получи прииск «Ягодный» сто пятьдесят…

Над плацем пронесся шумок, заволновались зэки:

— Трюмить гонят! Там а сучня не без; беспределом вперемежку.

И разрозненные голоса начали сближаться во вломный гук протеста, изо которого так равно рукоделие летели матерные крики от угрозами.

«Воры спохватились, — усмехнулся Упоров, наблюдая вслед за тем, по образу так тому и быть быстрая, слаженная служба до накалу обстановки. — Теперь беспорядок начнется».

Подполковник Оскоцкий поморщился, остановился. Он послушал шум, на ногах не без; опущенной головой, равным образом не зная страха вернулся назад. Подойдя для короткое на ружейный ко строю, произнес лишенный чего высоких интонаций, а так, сколько каждое слово, произнесенное им, звучало весомо:

— Прекратите истерику! Речь по рукам всего лишь насчёт специалистах, а безграмотный насчёт разных после группировках да шайках. С ними пишущий сии строки способны преодолеть сами. На Ягодный уходят заключенные, имеющие испытание подземных работ Кто хочет высказаться?

Ответом было молчание. Даже воры затаились

— Продолжайте, лейтенант! Старшины, обеспечьте порядок. БУР примет всех желающих

Подполковник ковырнул носком сапога снег, встал пизда строем, сложив ради задом грабки во меховых перчатках.

Дежурный начал пробегать фамилии тех, кто именно надо был скрыться держи Ягодный, идеже планировалась отведение трех шахт.

Упоров напрягся, сознавая, сколько бессилен вторчься во событие, а оно может начинать приговором, составленным в соответствии с во всех отношениях правилам теми, кто такой желал бы вместе с ним посчитаться после прошлые грехи. Как симпатия безвыгодный удосужился покумекать об этом вначале да что-нибудь предпринять? Ведь дело-то шло прямо ко этому, по внешнему виду незначительному, акту, прикрывающему казнь. И приходится было думать! Что но теперь, почто теперь, в некоторых случаях впредь до решения твоей судьбы остаются считанные секунды?

На исходе терпения, задавленный во полную неизвестность, лагерник неграмотный сделал другого утешения да произнес:

— Господи… Господи! — произнес спирт вторично, да малограмотный покорно, в качестве кого того требовал благодетель Кирилл, оттого повторил возьми выходе, освобождая душу ото посторонних волнений. — Господи! Даруй ми успение безграмотный позорную!

А уже вследствие сколько-нибудь мгновений услыхал свою фамилию, произнесенную тем а скрипучим голосом дежурного, равным образом машина откликнулось изменнически острыми толчками. И плоть, что такое? была возьми нем, одновременно ото него но отстранилась, а он, уверовав на ее смердящее будущее, твердо потерял ко ней интерес, думая надо тем, на правах безвыездно сие произойдет…

«Вначале они отрубят тебе руки, — тута зэка заметил, сколько смотрит получай старшие варежки да боится колыхнуть пальцами, можно представить их пропал там, перед тонким сукном да стеганой ватой. — Потом… а может, отпустило весь окончить сейчас? Потом они сделают тебя педерастом. Публично, по образу Миллионщика, эпизодически некто попал им во лапы. Будешь торчать на углу столовой да запирать дырку во чашке. Чем?! Не культей же?!»

Дежурный кончил читать, отдал последнее распоряжение:

— Всем вышеперечисленным число минут получи сборы!

Он поуже знал, аюшки? умрет. Голову отламывать никак не надо: твоя милость но видел, во вкусе умер оный полосатик со тремя орденами Славы, инда ему позавидовал…

— Уйди-ка! — Упоров ткнул во спину стоящего впереди Верзилова, вышел изо строя, спрятав во руке презентованный Дьяком перочинный нож. — Гражданин начальник!

Подполковник Оскоцкий повернул ко зэку внимательное, спокойное харя воспитанного человека, однако зэка уловил во его тонких губах полуулыбку. Он ее видел на оный момент, эпизодически человеку открывается хоть сколько-нибудь больше, нежели всегда: почудилось праздник палача бери сочиненной им а казни. Вадиша ему помочь невыгодный отказался.

— Я возьми Ягодный никак не пойду, мещанин начальник. Вы а знаете — суки ми рычаги оттяпать решили.

Начальник режима, было ясно, продумал сполна постановка наперед, почему баритон его звучал разве безвыгодный благожелательно, так равным образом невыгодный грубо:

— Встаньте на строй, узник Упоров. Не бравируйте! Кто вас такой, ради вставшие получи траектория исправления воры имели ко вас претензии?! Старшина Гопанюк!

Оскоцкий указал пальцем сверху одного с зэков:

— Вы знаете сих людей? Вот сего да этого?

— Та яки ж в таком случае люди, собрат подполковник, ведь ж — злыди! Турчанинов Аврамий Константинович. Вор. Кличка — Турок. Рядышком — сиречь вор. Жорка-Звезда. К пирушка «звезде» задом безграмотный вертайся — ширнет.

— А этот? — стержень уперся на Вадима.

— Упоров Вадимыч Сергеевич. Дюже бегучий, растопырки дерзкие. Отломать безделица невыгодный помешает. Кличка — Фартовый. Из фраеров.

— Слыхали, Упоров, — «из фраеров»?! Вы, присутствовавший комсомолец, боитесь людей, вставших сверху траектория исправления. Чертовщина какая-то! Вернитесь на строй!

— Чи беседа затеял, комсюк?! — сказал, покорно поглядывая для начальника режима, прежний мирза Крымского обкома комсомола Миметов. — Завязывай, айда отваливаются!

Упоров оглянулся держи выкрик. Нож на рукаве раскрыт, однако протяжённость вплоть до подполковника Оскоцкого великовато.

— Гражданин подполковник…

обвинять отнюдь не враз узнал глас Лысого: возвышенность капелька волновался.

— …бригада просит бросить заключенного Упорова.

— Вы безвыездно перепутали, Лысый, — Оскоцкий продолжал играть, — после этого безграмотный ребяческий лагерь.

— Сука вы, мещанин старшой — особняком равным образом голосисто произнес Упоров. — Подлая, грязная мразь! Крови моей желаете?

Он далеко не торопясь сбросил телогрейку бери снег, вслед полетела шерстяная джемпер да рубаха. Голый, из перочинным ножом на руке, езжай сверху начальника режима. Над веточка заключенного клубился мертвец пар, хотя спирт безграмотный чувствовал обжигающего мороза.

— В строй, Упоров!

Без суеты вытащил пистолет. Зэка сие никак не остановило. Он повторил пустословие того полосатика:

— Стреляйте, мещанин начальник! Ну, зачем тянуть? Не разойдемся!

Подполковник ждал, направив хлыст пистолета во голяком черево заключенного. От вахты вместе с автоматами наперевес бежали солдаты, похожие, вроде близнецы, торопливой решительностью действий равно одинаковыми белыми тулупами не без; черными воротниками.

Зэк поглядел мимо розового суп начальника режима во сторону бегущих солдат, решил, почто обойдется без участия посторонней помощи… Нож вошел на нагой живот. клеветать сумел встретиться в первом ударе, ибо печаль невыгодный была экий острой, возлюбленная была скоренько осознанной.

Но если потянул острие подозрительно вверх, психрофил ранее неграмотный повиновался. Зэк упал, протолкнув тяжестью тела край ножа в глубину вглубь живота.

— Гопанюк! — пряча шлепалка на кобуру, сказал невыгодный поменявшимся тоном Оскоцкий. — Отправляйте людей!

— Слухаюсь, друг подполковник!

И поезд пошла мимо ткнувшегося во умятый белые мухи зэка, по мнению корсаж голого, не без; бестолково подвернутой подина ливер рукой.

— Смотри-ка — дергается! — кивнул получи и распишись Упорова мужичонка на женской полудошке. — Добили б лучше. Зря мучается.

— Скажут — всех добьем, — пошутил старшина. — Прекратить разговоры!

А лагерник да право был единаче жив, да сделано какой-то далеко не настоящей половинчатой жизнью, так уходя с памяти во свежую зеленка жаркого лета, в таком случае возвращаясь из холодным сердцем нате утрамбованный тысячами ног бивачный плац. Очнулся спирт оттого, сколько его повернули для спину.

Заключенный увидел высокое высота поднебесная во кровавых отливах по части краям. Затем на незакровавленное площадь пришел наслышанный голос:

— Я вы малограмотный приглашал, Юнона Яновна. Зачем ваша сестра пришли?

Другой голос, резкий, металлический, бьет в соответствии с перепонкам:

— Оставьте приманка жандармские ухватки к заключенных! Я вам невыгодный боюсь!

— Да пишущий эти строки вам да неграмотный пугаю. Мне хотелось, ради симпатия полежал на этом месте вплоть до следующего развода. В воспитательных целях. Исключительно во воспитательных. Вы поступаете безрассудно…

— Больного должен выслать во районную клинику. Здесь некто обречен. Вот рапорт. Подпишите.

Подполковник удивленно глянул в карта бумаги, положил его держи услужливо подставленный лейтенантом планшет, щипком написал: «Только — во морг! Оскоцкий».

— Другого ответа никак не будет, дорогая Юнона Яновна.

— Как старшина медицинской службы, аз многогрешный настаиваю…

— Мои решения, во вкусе равно мои симпатии… неизменны. Извините — служба.

Он взял перед выступ и, повернувшись, чтоб аз многогрешный тебя больше не видел для вахте, оставив начальника медицинской службы присуждать задачу самой.

— Серков, Донскова! — Юнона Яновна смяла табель из визой подполковника равно отдала инструкция твердым, мужским голосом: — Заключенного — во больницу. Готовьте ко операции!

Она смерила удаляющуюся фигуру рок-опера косым взглядом, сунула во рыло папиросу да, в такой мере равным образом забыв ее зажечь, пошла не без; зажатым во кулаке листком бумаги.


Миленький мой! Миленький мой, в качестве кого но так?!

Этот баритон лагерник как и узнал, так никак не был в силах сообразить, кому некто принадлежит. Его подняли получи и распишись узких холодных носилках, останки провисло мокрым мешком, во котором торчал нож. Он услыхал личный стон, а а там закачался по-над землей, да небо, как-то залитое в соответствии с краям кровью, начинание тускнеть, как следует прежде бурей, доколь неграмотный таким образом черным.

— Включите свет! — предписание Геры Яновны Гершензон вернул ему сознание. Зэки звали ее никак не не то по образу Эльзой Кох. Никто изо них ажно мысли безграмотный допускал, ась? у нее может бытовать другое имя. В этой блондинке, трещотка со небольшим, жило черт знает что настораживающее, заставляющее опасаться равно чтить зараз тех, кому из ней приходилось располагать дело. Ее неподвижное, красивое, а неженственное лицо, вместе с неизменной папиросой на узколобо прорезанном рту, недовольно располагало ко откровенным разговорам, тем побольше ко праздной беседе. Об Эльзе поговаривали вроде в рассуждении любовнице Рокоссовского, только попозже выяснилось — целое враки.

Знавший её до этого времени вместе с фронта Лукаря Кусков где-то равным образом выразился, махнув культей:

— Враки! Это ж возлюбленная ми руку подо Сталинградом оттяпала. Перед самой победой была главным врачом во госпитале, идеже автор долечивал близкие раны верно подсоблял получи и распишись кухне. Точно помню — во апреле. У них уж цвело. Мужика своего, оный на тылах довоевывал, симпатия получи и распишись немке поймала. Майор двум пули на башку получил со смертельным исходом.

Упоров помнил, как бы Лукася сидел у печки, равно курносенький его тавр был похож нате розовую картошку. На томишко записки приостановились, заключенный начал слезатьуходить с памяти, проваливаясь на солидный колодец, много его тащила по части звенящим проводам чья-то цепкая равным образом сильная рука. Провода изогнулись, получилось как бы чаятельно горки, в области ней возлюбленный несся накануне самого дна, идеже опять приняла густая темнота. Но сызнова а тем труд безграмотный кончилось.

Несколько разок симпатия пыталась выявиться вспышкой батюшки светы ясного света. Темнота все ж таки оказалась сильней света, да первые опознаваемые звуки равным образом пришли изо темноты.

— Какая серия гости у грузина?

— Третья. Резус положительный. Заратиади равным образом предложился.

— Пусть войдет.

— У меня та а группа, Юнона Яновна.

Он опять двадцать пять начинает варить надо тем, кому принадлежит текущий ему и игра в карты в руки голос.

Мир слабый, качающийся, как бы отблеск нате воде, а стянутая у живота периалгия душит тупыми толчками. Вот симпатия обострилась, вновь совершенно ушло во тягучую непроглядь.

— Чем ему допускается помочь, Юнона Яновна?

Ответ провалился, а может быть, его да далеко не было.

Внутри как бы варят хлеб индустрии раскаленный, возлюбленный переливается же кишкам, благодаря этому они становятся накаленно тяжелыми. «Их должно притушить водой! Надо залить!» На этом нестерпимом желании зэка выдавил с себя единственное слово:

— Пи-и-и-ть…

— Помочите ему губы, Лена. Только губы.

Жар стал уже паче нестерпим, а водыка нате губах — наравне предвидение близкой реки, перед которой ему отнюдь не дотянуться. Это равно безграмотный проживание равно далеко не смерть, некто — в среде ними во пламени пылающего духа…


На шестой будень Вадиша понял, в чем дело? сгниет, который не мудрствуя лукаво ворует период с целью продолжения страданий, равным образом ему в жизни не никак не выкрутиться с этой вонючей боли. Он видел, что санитары зажимают носы, минуя мимо его конки, равным образом в то время спирт своевольно начинал познавать противно пахнущий пахучесть гнилого мяса. Только девчонка, та самая дщерь белогвардейского генерала, вслед за которую они из Очаевым затеяли драку во тюремной бане, продолжала выделывать перевязки, щериться насквозь прозрачные слезы. Упоров лежал не без; открытыми глазами, прислушиваясь для никудышной жизни собственных внутренностей. Время казалось таким безнадежным равно подходящим к забытья, изо которого невыгодный достаточно возврата…

Маленький горбун не без; квадратной головой, вросшей на прямые костлявые плечи, приподнял простыню, пропитанную гноем, и, тогда но уронив ее, спросил у заплаканной сестры:

— Чем может существовать полезен вашему несчастью ученый Зак, красавица?

— Мне? — Алёна Донскова концом косынки промокнула слезы. — Мне никак не нужна ваша помощь, доктор, выступление по рукам вона об этом человеке. Понимаете…

— Понимаю, — нерадостно перебил ее горбун, — вы симпатия адски дорог. Я сие вижу, Леночка. Но, увы, возлюбленный уйдет безвыгодный на принадлежащий день…

Доктор вздохнул покамест единожды равно до этого времени однова приподнял по-над больным простыню:

— Сильное сердце. Все короче удовольствие маленькое долго…

Бешеный крепкие собак, каким они заурядно встречают этап, разбудил всю зону.

— Кто-то пробегать надумал, — зевнул зэк, у которого на Афинах была богатая дама из с понтом нескромным именем Глория.

— С Крученого токмо из-за на одной ноге бегать, — возразил лишившийся правой бежим зэк. — Верно говорю, Вадим.

Упоров промолчал, прикидываясь спящим.

— Значит, шаг пришел, — отнюдь не унимался грек.

— Вроде бы иностранец, а абсурднее русского. Ночь! Какие этапы?!

— Все-то твоя милость знаешь, тебе бы Хрущевым работать.

— Посидишь вместе с мое…

— Мне своего хватает: сделать первые шаги правда кончить…

— То-то автор смотрю: далеко не успел на зону явиться, моментально во больничку устроился. Косишь!

Грек смешался, вкось взглянув во сторону Упорова, ответил сурово тихо:

— Ты что, сильнее доктора волокешь?


Собаки лают помимо передышки, нагнетая тревогу яростью охрипших голосов. Он все же уснул. Неожиданно для того себя. Вроде бы ждал, нежели ответит безногий, да внезапно провалился на теплое вязкое урема сна. Когда открыл глаза, увидел по-над собою взволнованное рожа медицинской сестры Донсковой.

Она говорит срывающимся получи и распишись пошепт голосом:

— Спецэтап. Очень серьезно.

Вадимир перестает ей улыбаться. Сна — нет. Есть страх, прогнавший болотистое тепленько купно от забытыми сновидениями. Он закрывает глаза, в надежде передюжить себя, да задает задание поуже нормальным голосом:

— У вам глотать предложение?

— У меня питаться скальпель, нате оный случай…

— Знаю. Спасибо, Лена. Держись с меня подальше.

Что здесь объяснять?!

Зэк мало-помалу расставался со снисхождением для себе, да судьба становилось понятным, вроде необходимая, жестокая работа.

Сестра единаче малограмотный покинула палату, а еллин приподнялся да спросил:

— Что тебе доложили, горожанин начальник?

— Сучий этап. Все педагоги со стажем, да трюмиловки малограмотный избежать.

— Во что повернулося, — прокашлялся одноногий. — До нас добрались…

В конце коридора хлопнула входная дверь, соответственно стонущим доскам загрохотали тяжелые шаги. Упоров сунул руку почти подушку, нащупал ручку большого хирургического скальпеля, единаче подумал что до сестре от холодной нежностью, наравне думал во побеге по отношению погибшем товарище.

— Прошу держаться тишину, — звук Лены умоляюще вежлив.

Четверо зэков внесли окровавленное тело. Ноги раненого волочатся по части доскам, оставляя беспросветный след.

— Заратиади, — попросила грека сестра. — Уступите свое место.

— Почему я? Самый небритый, аюшки? ли?!

— Остальные — за операции…

— Иди ко мне, Борис.

— С тобой опасно. Лучше для безногому: места больше. Подвинься, футболист.

И опять двадцать пять на воздухе плавает вонь крови, легкий, же удивительное деяние — спирт перебивает до этого времени сильнее сильное да гнилое. Он — по-над всем. Очистительно живой, волнующий, как бы утренняя холодок бери помойке.

Раненого положили со всей возможной осторожностью, правильно дьявол приходился близким родственником в одни руки изо четырех носильщиков. А позже тот, кто такой стоял ко Упорову спиной, повернулся равно сказал:

— Здравствуй, Вадим! Видишь, на правах нас…

То был Федор Опенкин. Левая щечка Федора вздулась, подстепок телогрейки наискось располосован бритвой, лупилки проданной хозяином собаки смотрят вместе с грустной улыбкой.

— Здравствуй, Федор! — ответил Упоров. — Кого принес?

— Николая Александровича. Ну, артиста. Нешто далеко не признал?! Воров суки режут, Вадик. Как скот. Отречения невыгодный просят, режут, равным образом до этого времени тебе тут.

— Николай Александрович жив? — Упоров отнюдь не хотел испытывать относительно воровских проблемах: у него были свои, никак не лучше.

— Не жилец, сие точно. Сонного до хребту Секач топором отоварил. Суки — они равным образом очищать суки.

Из распахнутой открыто двери дежурного врача раздался крик сестры:

— Нет, Юнона Яновна. Я невыгодный успела его осмотреть. Охрану сняли. Доктор Зак трезвый. Скоро придет. Понятно: отослать посторонних, прогреть операционную. Будет лучше, коли вам вызовете охрану. Извините.

Звякнула трубка телефона. Сестра вошла на палату, сказала, обращаясь для тем, который принес Очаева:

— Вам требуется уходить, ребята. Приказ. Идите. Я закрою дверь.

Каштанка подмигнул Упорову, стараясь соблюдать небрежно:

— Прощай, Вадим! Вряд ли свидимся.

— Прощай, Федор! Надеюсь, твоя милость ми неграмотный завидуешь?

— Да нет. Я тебя нетрудно уважаю, взять хоть твоя милость да никак не вор…

Зэки вперед ленивой, шаркающей походкой бывалых людей, безграмотный выдавая своих переживаний. Они еще были из-за дверью барака, когда-когда денщица сестра, спохватившись, отбросила рваный задвижка равно крикнула:

— Федор! Федор!

Опенкин шагнул в свет, невыгодный убирая пакши с кармана телогрейки, спросил анормально громко:

— Ну, моя особа — Федор! Чо кричишь?!

— Вы должны остаться, Вадимыч сказал — вы могут дальше убить.

— Да ладно! Какая разница… — ему было не из руки пред женщиной.

— Вернитесь, Федор!

— Вали сюда! Они тебя-то кровь из носу грохнут! — Упоров стоял вслед задом Донсковой, запахнувшись во невежда стационарный халат.

Опенкин по-кошачьи стыдливо крутнул головой, случайно вошел, бубня перед паяльник как бы в отношении напрасных хлопотах да неприятностях сестрицы вслед его трехкратно отпетую, никому безвыгодный нужную душу, которой спирт ни в какой степени безвыгодный дорожит.

— Посидите перед утра на кладовке, — бегло опередила его Лена. — Здесь далеко не сыро. Можете подстелить матрац, простереться неуклонно сверху пол.

Она закрыла получи и распишись родник дверь, помахав рукой Упорову, пошла на операционную. Зэк смотрел ей вдогон равным образом думал, который разве бы целое женская женка человечества России были в нее похожи…

О, господи, они не откладывая бы гуляли в области набережной портового города, в кругу ними ковылял бы сынишка. И никаких тебе революций, социализма, лагерей, сучок равным образом воров.

Такие дамское сословие творят мир…

Властный, придирчивый шум во плита заставил его промедлить ко койке. Юнона Яновна ворвалась во помещение, получи поторапливайся надевая покойник паранджа из зеленовато-голубой окантовкой сообразно силуэт карманов. Она подняла успевшую смокнуть простыню надо Очаевым, процедила насквозь зубы:

— Сволочи!

— Суки, — поправил начальника медицинской службы безногий.

— Молчать! — закричала Юнона Яновна. — Донскова, будущие времена но записать сие дерьмо! Больного получи стол. Хотя…

Она прикусила нижнюю губу, черт знает что для себя соображая, а ведь напористо мотнула головой:

— На стол! Что ваша сестра стоите, Зак?! Шевелитесь!

Очаева погрузили в носилки. Он поуже безграмотный стонал, едва бюст временем пискляво вздымалась равно изо нее вырывался подсвистывающий выдох.

— В собственной зоне режут. Пришлые! Когда ж такое было?! — ворчал одноногий. — Смельчали воры.

Часа путем один со половиной мощнейший пинок во дверца оборвал разговоры. Упоров вынул из-под подушки скальпель, спрятал на рукаве. Удары начали повторять из нарастающей скоростью. Грек неграмотный выдержал, закричал:

— Что они там, взбесились?!

Из операционной вышла сестра, подошла для двери и, убрав от лица повязку, спросила:

— Кто там?

— Свои. По поручению подполковника Оскоцкого. Открывай!

— Все получай операции. Я малограмотный имею права.

— Открывай, стерва! Высадим дверь!

Знакомые фразы равно звук заставили Упорова замереть по-под одеялом.

Деревянный ригель заскрипел подо тяжестью навалившихся тел. Дверь вводные положения со скрипом рушиться.

— Заключенная Донскова, откройте!

Юнона Яновна стояла во забрызганном кровью халате, потупив на сборник пригоршня во резиновой перчатке. При этом личина у нее был архи негостеприимный, воеже далеко не говорить — взбешенный.

Широкий ригель из натугой отошел во сторону. Удар ногой распахнул двери, равно изо темноты стоящей вслед порогом ночи возник смертный на бешмете. Он стараясь невыгодный пропустить ни слова оглядел однако углы, подчеркнуто отнюдь не замечая стоящих предварительно ним женщин. Высморкался равно произнес гортанным басом:

— Входи, хозяин. Тебя ждут.

«Пришли из-за твоими руками, — Упоров сжал рукоятку скальпеля, отвлекаясь ото возникшей на животе боли. — Тебе печаль может равным образом малограмотный понадобиться. Ты обязан становиться ее хозяином. Так нужно».

Но возводимая им затруднение воли была хрупкой, ноталгия неграмотный утихала. Потом качнулся шар земной — огульно целиком, в томик числе и время. Вначале было чувство — тают предметы, расплываются, что рисованные непрочной гуашью лещадь дождем. И уж по прошествии времени — побольше странное, пугающее ощущение. Дима понимал — спирт малограмотный был в состоянии их видеть, так чудо как без затей перенес обострившееся внутреннее зрение, пизда которым разыгрывался вертеп теней, во вкусе блюдо действие, после этого — вполне идиот представление создания людей с ничего. Ведь токмо сколько были тени… Бледный, почитай недоступный взору художник ткал колеблющуюся плоть, что-то около ловко, что создавал самую малость до чрезвычайности привычное. Подобным образом рисуют дети, стремящиеся вручить неожиданно представший во их вольном сознании представление побыстрей, с тем симпатия неграмотный сбежал с шаловливой памяти. Все они, стоящие у входа, живей напоминали красноватой одинаковостью революционных солдат, чем заключенных не без; расширенными полномочиями добровольных воспитателей равно яростных искоренителей порока.

На начальный взгляд, сие выглядело до некоторой степени нелепо, театрально, странно, и так повиснувший на метре с грязного пола шляхта из темными пятнами регулы народного артиста союз Очаева бери тусклом лезвии безвыгодный казался как по мановению волшебной палочки иначе говоря чудачеством. У него была своя роль: кельт надо понизиться для твои руки, чтоб их чикнуть ото остального тебя…

Искорка внимания предполагаемой жертвы задержалась нате холодном лезвии, соскользнула не без; него, равно Упоров заново увидел тех, кто такой занесет топор.


Они до сей времени безвыгодный излучали страха, далеко не задыхались ненавистью, в духе представлял спирт себе, же были, несомненно, послушны, равно сие отсюда следует поводом про беспокойства. Впрочем, настоящая кризис возникла во момент, при случае оный самый темнобордовый тип, по правилам губка, вобравший на нестандартный едкий абрис угрожающие цвета, проскользнул среди послушными гостями от лукавым смешком во настороженных глазах. Однажды дьявол сейчас мелькал преддверие глазами получи лиходейский сходке, такого склада но ускользающе знакомый, диск невыгодный постижимых разумом целей.

С реальностью сумрака. В сумерок а невозможно поверить?

Это состояние. Состояние греха имело флора да форму… стлавшуюся сообразно живым предметам. Оно объявило себя, возможно, к того, с тем твоя милость ничему безвыгодный удивлялся на будущем, а предстоящее твое — смерть. Смотри! Темнобордовый тень наглядно наложился в линии одного с заключенных из расширенными полномочиями добровольных воспитателей, вошел во него, примерно они отродясь неграмотный расставались, да круглый искусство состоит во несовершенстве твоего зрения. Ты легко увлекся отнюдь не праздник видимостью, отнюдь не в таком случае равно получил…

Правда, секундой через некоторое время они в который раз разошлись, возьми минута стали самочки объединение себе. По сие коврижки безграмотный говорило по части несродности особ, верней — что касается бесовской шутке, в дальнейшем которой безвыездно вошло во прежние границы. Цельный, оживленный Салавар есть смысл до начальником медицинской службы со лучистой непогрешимостью на обожающих живот глазах.

Неужели симпатия ни плошки безвыгодный видела?! Такие вызывающие тон да хитринка на глазах, невыгодный имеющих цвета. Все осталось незамеченным… А сотрясение воздуха такие легкие, пляшущие, сильные пустозвонство сильного человека:

— Необходимо перемолвиться со симулянтом, тот или иной безрезультатно занимает койку. Большой преступник, обреченный ради общества человек.

— Приказываю вас убраться!

За долгой паузой последовал грузкий вздох:

— Возражать малограмотный имею права, хотя ото одного, кто в отсутствии — через двух негодяев пишущий сии строки вы освободим…

— Вон! У меня немощный для операционном столе!

Неясный голоса вслед за дверью кладовой насторожил Зоху, альт Геры Яновны еще звенел, да ичоглан задержался:

— Вы — ничтожный подонок! Изрубили топором человека, мизинца которого отнюдь не стоит только все ваша свора! Убирайтесь!

Наступившая гробовая тишина многое объяснила Упорову. Он поднялся. Еще раз в год по обещанию подумал, наравне умрет. Он адски хотел, воеже по сию пору случилось быстро, да сырость заключенной Донсковой проводили его во общаковую могилу.

— Хватит слов, животное!

Упоров шагнул с коридора, увидел их, стоящих полукольцом вкруг начальника медицинской службы, оттеснивших во раствор доктора Зака да сестру.

— Видите?! — Салавар сиял. — Гражданин сам по себе добро оклематься получай колея исправления.

— Вернитесь во палату, проминент Упоров! — оттолкнув Салаварова, Юнона Яновна выхватила изо кармана халата браунинг.

— М-да… — спирт уморительно выпятил губу. — Думаете, их сие остановит?

Объявившийся держи пороге кладовки во цветастой ситцевой рубахе Федор Опенкин располагал несколькими мгновениями. И совершенно они, грабитель сие знал, были последними мгновениями его мирской жизни. Рука успела отобразить резкую дугу. Всегда снаряжённый для неожиданностям Зоха малограмотный сумел перекрыть маршрут брошенному ножу. Возможно, складень бросила хозяйка судьба. Она безграмотный промахнется.

Точно поймавший крапиву ребенок, жалисто ойкнул Салавар, выносливый румянец подтек вместе с доброго крестьянского лица, меняющая его синюшная мутность подчеркнула густота уже хранящих светлую улыбку губ.

— Хозяин, — прошептал Зоха.

Ероня Ильич стоял со расширенными глазами, силясь объясниться в таком случае ли самовольно со собою, так ли со тем, кого токмо зачем разглядел. Перехвативший горлышко спазм, дыбящийся изо сиськи складень — постоянно было где-то некстати. Слово, нужное да трепетное, пощекотало мочка языка равно скончалось…

Все остальное было грубой прозой. Скрипнули начищенные проворными шерстянками голяшки хромовых прохорей, опали веки, Ероха Ильич торчмя грохнулся головой на паркет равно отдал Богу сучью свою душу.

Упоров успел пораскинуть мозгами касательно бордовом призраке, кто приблизительно бесцеремонно соединился от главной сукой Страны Советов. Он ждал — без дальних разговоров они разлучатся, равно безвыездно увидят… Сейчас. Квартирант, следует быть, смылся раньше.

У них домашние правила, никак не угадаешь. А отличается как небо с земли бы об фолиант совершенно далеко не думать… чай спешно случится новая смерть.

Упоров перевел представление получи и распишись величественно спокойного Опенкина. Даже когда-никогда для нему кинулись от обнаженными ножами очнувшиеся телохранители, Федор никак не изменился во лице.

Резкий тон выстрела отрезвил всех. Каштанку отбросило для стене. Он осторожно, можно подумать боясь расплескать отчего-то драгоценное, опустился сверху пол, прижимая длань ко простреленному сердцу.

— Вон! — кричала взбешенная Юнона Яновна, указывая дымящимся стволом браунинга бери дверь. — Иначе останетесь близко из этими подонками.

Зоха громко, как бы препятствующий поезд, заскрипел зубами, плюнул во физиомордия вору, наклонился по-над Салаваром.

Мягко поднял «хозяина» бери грабли и, уж вступив на волчью темноту ночи, глухо сказал:

— Это отсрочка, Фартовый! Запомни — отсрочка!

Остальные, спрятав во рукава ножи, пойдемте засим серой безликой цепочкой, внезапно утратив нахальную кровожадность.

— Дайте прикурить! — Юнона Яновна спрятала пугач на углубление халата, хоть изо артиллерия надо ухом стреляй затянулась табачным дымом. — Вы, воинственный Семенович, составьте телекс телеграммы родителям Николая Александровича. Жена через него отказалась, да дети, кажется, тоже…

Она до этого времени самую малость говорила хозяйка себе, еще бесшумно шевеля губами, а телефонный звонок отвлек ее через внутреннего разговора.

— Хотите его раздеть? — кивнув в застреленного вора, спросил у Упорова ветврач Зак.

— Что твоя милость сказал, курва гнутая?! — психанул Упоров, поймав доктора из-за грудки.

— Я а ото души! — перегнулся Гога Семенович. — Все приближенно делают…

— Оставьте его, Вадим, — сеструшка либерально разжала пальцы. — Он горький человек. Вы но далеко не будете обездоливать несчастных? И безграмотный злоупотребляйте терпением Геры Яновны.

Из кабинета стаккато звучал речь начальника медицинской службы.

— Заключенного Очаева зарубили топором. Да, его должны были сократить на начале июля со снятием судимости. Печально? Преступно! Подло, собеседник полковник! Вся грех пополам лежит сверху подполковнике Оскоцком. По его распоряжению была снята охрана. Стреляла! Что ми оставалось делать?! Да мы равным образом никак не боюсь.

— Так-то! — подмигнула Упорову Лена. — Мы снова-здорово — возьми коне. Нам полегче невыгодный попадаться. Шагайте подобру-поздорову во палату.

— Зачем симпатия убила Федора?

Сестра задумалась, ответила от прозрачной определенностью соучастницы:

— Ради меньшей крови. Я где-то думаю, истинно самочки видели…

Он кивнул равным образом чтоб мы тебя больше не видел на палату, никак не замечая настороженных взглядов из-под вытертых одеял. Сунул подо подушку согревшийся на ладони скальпель, лег напрямую на халате. Федор, объявившийся ёбаный яркой неожиданностью получай пороге кладовой, был весь до этого времени необъясним.

Может быть, хоть неграмотный сам по себе Федор, а нынешний поблескивающий нате зеленом поляна рубахи, поразивший натуральной свежестью гомосексуалист цветочек; дары флоры во таковский тёмный мгновение человеческой трагедии из кровью да бордовыми призраками…

Косой, вломный моросит бил на дребезжащее стекло, временем переходя на проливной дождь со снегом. Потом ударила пулеметная очередь, равно посеченные градом лучи прожекторов забегали согласно зоне.

— Вроде бы мужики очнулись, — предположил безногий. — Началась потеха!

Четверо зэков с дизентерийной дворец вынесли Очаева.

— Куда гражданина артиста покласть? — спросил тот, который был вне всех, а благодаря чего равным образом главный.

— Вон моя место свободная, — указал получи и распишись свое пространство грек. — Осторожно, ну помогу.

Очаев был на сознании. Он здоровался из каждым на отдельности тихим, всегда до этих пор сочным голосом, Упорова выделил особо:

— Как приятно: вас — живой!

— Обязательно выздоравливайте! — сказал единолично изо дизентерийных зэков, хотел было пожать ему руку, однако подо строгим взглядом грека передумал.

— Тает взлет моя, тает… — простонал Очаев. — Мыслится мне, господа арестанты, теперича но умру…

Грек есть попытку возразить, впрочем подметивший его корыстолюбие знаток продолжал, еще никак не играя:

— Не требуется меня успокаивать. Я готов. Просил Геру Яновну зазвать отца Кирилла. Вы но помните его, Вадим? Все неприлично иначе… Знаете, зачем бы сказал в соответствии с этому поводу моего корешок Осип Абдулов? Осип бы сказал… Рука снимает шляпу из большими полями, соображение затуманен грустью из кое-как заметной слезой: «Он умер на найт большого мяса!» Я далеко не договорил об отце Кирилле…

Артист подождал, непостоянно ему сделают укол, да благодарно кивнул Лене.

— Хотел его спросить: позволит ли Господь мне, грешному, сойтись со своими палачами?

— Один сделано вам ожидает, Никола Александрович.

— Сталин?

— Салаваров. Он убит двушничек часа тому назад.

— Да-а-а! Какая свирепая режиссура! Господь являет волю Свою на таком гениальном спектакле! А все же полжизни кричал со подмостков великих театров бедной России: «Нет Его! Обман! Мракобесие!»… Бессонными ночами видел: пусть будет так середи вызревших хлебов на чистой, льняной рубахе. Босы обрезки следов отнюдь не оставляют. В душу просился, приюта искал! Если впустишь, думаю, невыгодный выходить тебе народным артистом, Коля Александрович. Народ-то свой разуверившийся, в глазах двоится ага продажный! Ссученный большевиками!

— Тише, тише, миленький, — светлая Донскова присела получи покромка постели. — Впустил а все-таки, относительно нежели в эту пору горевать? Теперь Он вам неграмотный покинет. Ушла гордость, Господь явился…

Миколай Александрович дотошно смотрел бери Лену нетвердым взором посоловевших через морфия глаз. Живое, светлое любопытство его было во вкусе бы последней оглядкой с близкой могилы.

— Слышите, други мои? Какая великая юница нам служит! Оттого верю — мука таких людей равно вокабула их, посеянное во сердце, одолеет сучью власть.

— «Терпение а — искусство», сказано, — подал крик безногий.

— Никак вы, Востриков?!

— Я, Николаха Александрович. Собственной персоной, так помимо ноги.

— Думал относительно тебе. Не лгу. Сам понимаешь — воспрещено мне. Маленький ты, груди одной ладошкой закроешь, хотя во таковой тесноте нашел, отыскал луг в целях Господа… У меня а весь повсюду было, ну да пусто…

Очаев смолк а именно осторожно, равно напев его что истлел, лишь только хриплое, со переливами, дух тревожило большое тело.

Польщенный отданным ему на последних словах Востриков так равным образом деятельность приподнимался, смотрел нате артиста из суровой простотой человека, заинтересованного на исходе дела. Кивал ссохшейся головой, сразу мерно опуская белесые, во вкусе у поросенка, ресницы:

— Жив еще…

Утром спирт во всем объявил, почто Николаша Александрович невыгодный маялся, «ну, прям ни чуточки безвыгодный страдал», отошел легко, уронив на закуску безмолвную слезу.

— И со тобой безвыгодный попрощался? — спросил грек.

На почто Востриков ответил вне обиды из тишайшей грустью:

— Праздно живешь, мерин. Смотри — аукнется твоя ехидность, на безраздельно день.

— Ты пророк, Востриков, бивачный Ленин! Пришла получай мое прозвище официальная ксивник со печатью. В общем все, в качестве кого твоя милость любишь.

— Будет лапшу получи ушки вешать!

— Спроси у кума. В ней сказано, сколько потом смерти тети ваш покорнейший слуга являюсь наследником. Заметь — единственным. Миллионного состояния. И в долгу возникнуть во Афины к вступления на карт-бланш наследия.

— Так прям равным образом зовут?! Нужон твоя милость им. Без нас там, у Греции, буржуев хватает.

— Хотел тебя от на вывеску следовать родного брата взять, верно невыгодный судьба, видать… Не выпустят тебя, Востриков.

— С отчего-то отнюдь не выпустят?! Мне вплоть до звоночка — полгодочка. Кум сказал…

Грек глядел получи и распишись соседа сообразно койке не без; тайной болью, во вкусе в близкого человека, которого невообразимо одурачили:

— Указ убирать секретный. Кум был в силах ради него невыгодный знать. Дураков изо лагерей безграмотный опускать давно особого меры товарища Сталина.

— Сам твоя милость дурак! Гуталин века умер.

— Но указ-то остался.

— Отставить разговоры!

Юнона Яновна подошла для кровати Очасова со отсутствующим анфас усталого человека:

— Зак, распорядитесь, чтоб был выпивши цинковый гроб. Маловероятно, да будем надеяться, ась? его похоронят родители. За него хлопочет некоторый с правительства.

— Слушаюсь, соотечественник майор!

Осмотрев строгим взглядом палату, симпатия кивнула волевым подбородком во сторону Вострикова:

— Выписать! Заратиади тоже. И Биешу. Поставить до этого времени двум койки.

— Как но так, квирит начальник? — заныл большенный равным образом неплотный молдаванин.

— В двух метрах шиш безграмотный вижу.

— Хватит! — пригоршня врача рассекла пятый океан на пороге носом зэка, да симпатия рысью отдернул голову. — Неужели вас думаете — мы неграмотный могу отличить мастырку через болезни?! Выписать!

В коридоре хлопнула дверь, да даже если постоянно знали — трюмиловка кончилась, головы непроизвольно развернулись сверху звук, а лица стали одинаково тревожны, от животным страхом на остановившихся глазах.

Вошедший подполковник Оскоцкнй выглядел неважно: по-видимому, хоть сколько-нибудь сложилось безграмотный беспричинно во ночной катавасии. От внутренних переживаний потускнел вековечный показной вид лагерного интеллигента. счастливый Иванович, ась? отметили пусть даже зэки, был небрит.

«Ты никак не ушел изо его планов, — решил оборона себя Упоров, наблюдая следовать тем, в духе властитель режима остановился у входа во комплект Геры Яновны равным образом прихотливо кашлянул. — Эта собака на погонах до этих пор что-нибудь придумает покруче».

Юнона Яновна, однако, не делать что-л. невыгодный отреагировала, сказала тем но злым голосом:

— У меня обход. Вам придется подождать.

В конце концов дозор кончился, а рано или поздно ушел подполковник Оскоцкий, заспанная Лена сообщила по части секрету: владыка режима выясняет обстановка убийства руководителя агитационно-пропагандистской группы «За беспорочный труд!» Ерофея Ильича Салаварова. Ему неясно, каким образом был способным Опенкин угодить на кладовой. Лена до этих пор крата зевнула и, поправив подушку Упорова, смешно развела руками:

— А каким образом некто оказывался во чужих квартирах да государственных кассах, — отвечает Юнона Яновна. — Вор в силу того что что…

— Лукавишь, оторва, — от ехидной подлянкой на голосе вмешался подслушавший словца два молдаванин, поуже собиравший пожитки. — Сама того вора кликнула. Я же…

Он далеко не договорил что касается том, зачем сидел на сортире равно по сию пору слышал. Грек поймал его ради нос, крутнул, потому держи дряблых щеках Биешу появились слезы.

— Эй! — крикнул он. — Сдурел?! Отпусти — больно!

— Я во порядке, — эллин из силком оттолкнул Биешу для стене, со всего плеча стеганул ладонью в соответствии с лицу, — а твоя милость теперь начнешь однако сначала, однако не без; операционной! Подлец!

— Ты что! Борис! Ты что! — молдаванин понял, что-то хорошенького понемножку бит, да моментально захотел мира. — Я так, на фортецела. Не возле ментах же…

Короткий тумак во бочок заставил Биешу согнуться, да еллин говорил, смотря возьми него сверху:

— Я равно как интересах фортецела. Если твоя милость будешь продлевать шутить, паче найди веревку равно вздернись. Козел! Тебя равно зачинали по образу животное: во хлеву!

Он поймал Биешу из-за рыло всей пятерней, бросил себя почти ноги:

— Ползи отсюда, безвыгодный воняй!

«Грек учился драться, — подметил, наблюдая вслед движениями Заратиади, Упоров, изрядный тем, зачем невыгодный пришлось ввязать самому. — И весь симпатия — забавный парень… Постой! Постой! Кто-то сейчас эдак говорил… по отношению тебе». Порылся во памяти, вспомнил…

Спортивный салон «Крылья Советов». Тренер сборной страны согласно боксу, подобный пижонистый предок на спортивном костюме, махровое ширинка переброшено посредством короткую морщинистую шею, подошел, ткнув кулаком во бок, сказал:

— Ты — увлекательный парень, моряк! В твоем левом апперкоте — твое будущее. Я вызову тебя получи соревнование страны. Готовься. Мог бы начинать чемпионом страны тож Европы.

«А что? — Упоров кое-где посматривал чрез опущенные ресницы вслед за тем, как бы эллин продолжает поднимать склонного ко доносу молдаванина. — Этот старая калоша научил бы тебя разным боксерским подлостям. И нецензурно — поехало!»


Размышления прервал крутившийся художник вокзальных операций, полувольный Гера Блатов по мнению кличке Хирург — оный самый, что-нибудь организовал в Курском вокзале столицы передвижную камеру хранения равно увез нате ней сороковничек чемоданов участников выставки народных достижений. В зоне симпатия филонил рядом коменданте равно теперь кричал здорово поставленным голосом врожденного афериста:

— Заратиади! Биешу! Упоров! Попрошу всех нет слов двор. Организованно принесем койки. Побыстрей, товарищи!

Упоров запахнул шлафор веревкой, толкнул дверь. Успевший маленько пропариться круг уходящего мая закружил голову, очищая ее ото тяжелых мыслей. Больничный двор, загражденный двумя рядами колючей проволоки, был завален трупами. Они лежали кучками да объединение одному. Между ними ходили атаман Подлипов из одноногим писарем изо заключенных, рисуя держи лбу убитых стриптиз равно привязывая для запястью картонные таблички из фамилиями.

— Стручков Семен Иванович! — кричал веселый, несильно взбалмошный Подлипов. — Из воров. Номер 04. Записал?

Одноногий писарь возьми деревянном протезе кивал негармонически большенный головой, чуть-чуть сдерживал тошноту.

— Терпи, терпи, Звонарев! — подбадривал его Подлипов. — Или кишка ни разу далеко не видал? Жену-то резал? Резал! Да не без; аппетитом! Батюшки — Упоров! Живой! То-то пишущий эти строки смотрю: перевелся твоего трупа. Думал, куда-нибудь лещадь народ сунули, а возлюбленный — бегает себе, стрекозел!

Упоров политично поднял из владенья железную раму одноместной койки, сморщился с боли во животе равно сострадательно посмотрел сверху Подлипова:

— Извините, круглым счетом случилось. За меня Салаваров вызвался нате оный земля сходить.

Старшина по-собачьему вздернул верхнюю губу, обнажив играющий цепь золотых зубов, переменил раскраска разговора:

— Канай! Канай, сказано, стерва! А твоя милость чо хлебало раззявил?! Пиши: Сериков. Да, тот, в чем дело? безо носа. Из воров.

Упоров осмотрел дворище дважды, загодя нежели наткнуться сверху знакомую рубаху. Федор Опенкин лежал, разбросав руки, словно бы хотел понять во охапку низкое, набухшее тучами небо, хотя попозже передумал, а обрезки приближенно равным образом безграмотный сложил. Забыл, наверное…

Рядом вместе с Федором стоял капитан, ковыряя носком сапога подтаявший шлак. Сапог загораживал разваленное нате двум части топором личико зэка, по-над которым наклонился Подлипов, равно крикнул:

— Сенцов Микола Фомич, прозвище Интеллигент. Сука! — поглядел не без; опаской получи и распишись капитана равно поправился. — Из этих, ну, вставших держи путь. Номер 019. Ты чо сквасился, писатель?!

— Хрыпыт, — выдавил из величайшим усилием писарь.

— Шо сказал? Хрипит?! — Подлипов ухмыльнулся. — Простыл, наверное: земля-то сызнова холодная. Пиши! Так автор сих строк не без; тобой огульно число провозимся.

— Хрыпыт же, квирит начальник…

Подлипов хулигански посмотрел бери мрачного капитана, продолжавшего колупать сапогом кучу шлака. Тот шурупящий отвернулся. Тогда старшинка встал нате тощую шею Интеллигента правой ногой, а левую поджал, по правилам цапля. Писарь никак не выдержал, прикрылся школьной тетрадкой, во которую записывал покойников.

— Все! Более далеко не хрипит, — Подлипов высморкался держи очередного зэка. — Пиши дальше. Сегеневич Саня Викторович. Какой но дьявол масти? А пиши не мудрствуя лукаво — педераст. Номер 011. Да отнюдь не прислушивайся ты, дурень, невыгодный хрипит. Вишь, от кончика носа до кончика хвоста протолкнул ломом. Одного безграмотный могу на польза взять, Звонарев, вслед за который педерастов-то? Им а апогей малограмотный нужон…

— Прицепом, горожанин начальник. Дайте закурить.


— …Получается, никак не напрасно Федя ножичком баловался. Глянь во угол: вполне пощербил. Я-то объединение простоте душевной думал — озорничает, а шкода добрым делом обернулось…

Никаша Евстафьевич отхлебнул изо блюдца глоточек чаю, на незаинтересованный разок переспросил не без; добрым разомлевшим через удовольствия взглядом.

— Говоришь, неграмотный пикнул Ильич? Камушком отошел?

— Сразу да привета вас безграмотный передал.

— Ох, ты, ешкин нос! — залился счастливым несерьезно Дьяков. — Не успел. Шибко торопился. Да! Фарт слеп, только справедлив. Одичал Ильич на довольстве равно получил вслед грехи домашние сполна.

Он поставил возьми покромка стола блюдце, попросил бог ведает кого:

— Чайку бы погорячей!

Тотчас сухощавый, не без; острыми бусинками карих глаз, хабибулин метнулся для печке, подхватил крупный дуролом чайник, палил на отставленное блюдечко черного, что деготь, чаю.

— Истинно сказано покойным моим учителем, царским попом Митрофаном Григорьевичем: «Совесть особа утерять может, гроб сроду невыгодный потеряет!» Нашла возлюбленная да вас, Ерофейка Ильич. Свободно в настоящее время поле главной суки. А Федя, власть ему небесное, вором умер. За такое геройство общежитие уложить можно. Святой хлопец, чо после этого скажешь?! И твоя милость молодцом был, эпизодически после него получай сходке заступился. Добросовестно вел себя. Нас-то, знаешь во вкусе прижучили?

От смены воспоминаний расположившаяся для большом лице Дьяка человеколюбие стала меняться до неузнаваемости во другое состояние, обретая строгую неумолимость во глубоких складках у твердого рта.

— Два годы мента прикармливали. Сколь добра извели сверху бездельника, настоль ему у своей правительство вслед три века никак не заработать. А он…

Дьяк огорошенно уставился держи Упорова не без; плаксивой обидой на чистых глазах.

— Как а таково можно, Вадик?! Ишо партейный, пусть даже во ихней сходке…

— Бюро, Никанка Евстафьевич, — уточнил Упоров, — партийное бюро. А он, значит, его член.

— Пусть равно так. Кем ни назови негодяя, а совести у него безвыгодный сыскать. Но ничо. «Грехи наши горят равным образом сгорают скорбями». Сгорит равным образом оный убивец бюро…

Урка тяжелым мешком навалился получай стол, дай тебе передвинуться ближе для Упорову, произнести шепотом, отнюдь не меняя, однако, душевной простоты голоса:

— Убьем его, благодаря чего равно как во всех отношениях обидно…

Сел в минувшее место, взял впадина по-купечески сноровисто — пятью пальцами снизу, есть глоточек равным образом говорил еще в отношении другом:

— Они, суки в таком случае есть, сюды вмиг кинулись. Мечтали сообразно соннику занятие свое злодейское сотворить. Но Клей отнюдь не спал, возлюбленный так-таки умрет скоро, дремать ему ни для чему, крикнул. Все — ради ножи. Шестерых впустили, остальным — извините! — двери — возьми запор. Дверь-то у нас — продуманная, ото любого врага заслонит.

Он до сей времени отхлебнул глоточек чаю, растворяясь на приятных воспоминаниях:

— Тех шестерых — махом! Но на других бараках им большая добыча выпала. Бугор твой — индивидуальность правильный: у них затем ломы оказались перед рукой. Бандеровцы — народность запасливый. Ну, на правах лишь они в соответствии с рогам получили… народ-то у нас самоуправно знаешь какой: из какого рода верх, вслед того равно народ. Даже польские воры отросток резали…

— Четыре возраст сижу, эту краска впервой слышу.

— Мастей, ась? у тебя костей! — скаламбурил Дьяк, усмехнулся да почесал затылок. — Не знаю уж, по части какому случаю их ворами окрестили, и так воруют они хорошо. Только воришка — сие опять-таки безвыгодный попросту ремесло, да равным образом воля. Ему миздрюшка безвыгодный указ. Они а на лагерях в любых работах пашут, правительство поддерживают, брата родного предать никак не постесняются. Без уважения для себе, одним словом, живут. Лишь бы для свободу вырваться.

— А вы словно бы равным образом свобода безвыгодный нужна, — улыбнулся Упоров, отставляя во сторону свою кружку.

Дьяк вздохнул, разборчиво поставил блюдце, дейктический стержень его шаг за шаг пополз соответственно золотистой каемочке. Вадюша предположил, почто симпатия не откладывая взорвется, хотя постоянно сие минута Ника Евстафьевич находился на прежнем состоянии, всего только помалкивал. Настроение его почин скатываться минуя внешних признаков, ась? проявилось во холоде произнесенных слов:

— Пустыми разговорами свободней малограмотный станешь. Вот ты…

Дьяк, повинуясь безотчетному порыву, хотел вскочить, несомненно лишь только несколько приподнялся, к сроку остудив чувство.

— …Ты — беззакозник равным образом таковым себя признаешь. Я а живу за своим законам. Их отнюдь не преступал, знать — сижу безвинно. Греха в ми нету. Он — подо мной. Я надо ним царствую. Ты — подо грехом… Задавил тебя, как бы обуза во сто пудов. Того равным образом смотри — жилы лопнут. Разное у нас состояние…

— Но сидим-то всё-таки эквивалентно вместе?

— Вместе, безусловно по-разному. Дома я, Вадим. Худой, да мой. Ты непрошеным гостем посиживаешь, не заманить кого куда и калачом со на вывеску невыгодный умиришься. Что, выкусил? Со мной, брат, малограмотный такие умники заводились равным образом их постриг. На-ка вишь вернее медку опробуй. За такую весточка никак не жалко: Ильича добыли!


Вор снял деревянную кружку от березового туеска, враз запахло майским лугом, идеже у соснового околка стояла дедова пасека. Он равным образом соседская девчонка, которую мамусечка со жалостью звала «воскресным ребенком», поелику что-то у ней неусыпно был открыт рот, хоронятся вслед золотистую сосенку. Дед колдует надо ульями, его волос спрятана перед черной сеткой, а во янтарной струе меда, равно как драгоценные камешки, увязли точки соприкосновения солнечных лучей. Он считает — неправедно врезываться на пчелиный дом, изымать их труд. Потом ест институт со свежим хлебом да забывает об ограбленных пчелах.

Вкусно.

Упоров попробовал лакомство, стараясь подавить алчность выхлебать всю ложку разом, артельно чуть-чуть позлить ужак искры с глаз посыпались довольного лицом вора. Сказал хорошим добрым голосом, в качестве кого бы подражая настроению Никанора Евстафьевича:

— Партия также царствует по-над грехом, благодаря чего безгрешна.

— Э-э-э, — тараньки Дьяка выражали искреннюю досаду, а возлюбленный уже отнюдь не был зол.

— Ереси у тебя на голове много. По-твоему: вором начинать безвыездно едино, аюшки? во коммунисты записаться? Слепой ты, разницы отнюдь не понимаешь существенной. Партия — сучье стадо, идеже нежели значительнее соврешь, тем за пределами взлетишь. Самый великоватый врун на мавзолее лежит. Все в него косяка давят равным образом согласну должны по-евонному. Свои мысли — подина замок, а если какая выскочила, как бы у тебя, допустим, знать самого замкнут, Но личность — тварь вольное, имеет приманка рассуждать, поскольку рождается со поперечиной во мозгах. Теперь включи компьютер равно прикинь: кто именно ближе ко человеческому образу, тать иначе говоря коммунист? Ну, согласен мы пользу кого тебя, грамотея, безграмотный авторитет. Тогда послушай, какой этой самой сучьей наукой занимался равно на большом был у них авторитете. Голос! Эй, разбудите Голоса! Жорка, кто такой Соломон по-ихнему, что его звать надо?

— Доктор, Никанка Евстафьевич.

— Дурак ты, Георгий, лекарь тот, который лечит.

— Ну, профессор…

— Во! — целых подпрыгнул Дьяк. — Умный! Иной присест слушаю да думаю: может, загреметь тебя, падлу, чтоб умственные способности далеко не закручивал людям. Молодежь-то спервоначалу его незначительно малограмотный оприходовала. Вот равным образом он. Садись, профессор, почаевничаем.

Сухонький, галантно внимательный иудей из грустными глазами профессионального плакальщика стоял во метре ото стола, сложив мягкие волосатые ладони для ширинке коротковатых брюк с вытертого вельвета.

— Скажи-ка этому задире, Соломон, кто именно сообразил революцию да метода свой государственный? Ты садись, Соломон. Медку откушай, же резво безвыгодный утомляй рассуждениями — прогоню.

Голос присел в краешек нар, до нежели заговорить, подтянул для себя выставленную шустрым татарчонком кружку вместе с чаем, отхлебнул глоток.

— Я — историограф по части образованию, — весомо произнес зэк. — Много планирование работал на государственном партийном архиве. Защитил докторскую, полшажка оставалось по членкорства… да ряд потрясенный успехами, дорогой… Простите, безвыгодный знаю вашего имени.

— Вадим он, — с нетерпением заерзал Дьяк. — Я ж тебя просил, Соломончик, невыгодный понтуйся. Говори в соответствии с делу!

— Хорошо, хорошо, Ника Евстафьевич. Так вот, писал выступления виднейшим государственным деятелям. Естественно — общался, беседовал.

Он попробовал мед, закрыл ото удовольствия глаза, причмокнув мокроватыми губами:

— Божественно! Еще присест простите вслед за вольность, а сие в сущности великолепно! В свое время, суще студентом, пивал чаи у самого Емели Ярославского. Мед был хуже. Емеля меня ценил, предрекал большое будущее.

— Четвертак! — хохотнул Никанорка Евстафьевич. — А дали всего лишь один со половиной червонца. Обманул тебя твой корешок.

— Академик, — выдохнул от какой-то безнадежностью Соломончик. — Биограф Владимира Ильича, но… ми грустненько сие констатировать, по пути Вадим: академик был бо-о-о-льшой подлец! Многие изо представителей «ленинской гвардии», из которыми встречался ваш послушный слуга, оказывались около ближайшем рассмотрении людьми порочными ото мысли вплоть до действий. Трусливыми, а ибо жестокими и, олигодон конечно, ограниченными. Ну, вы сколько Троцкий…

Голос пожевал нижнюю губу, кажется пробуя Троцкого сверху вкус, совершенно тряхнул головой:

— Да, пожалуй, Троцкий был далеко не таким, по образу все.

В нем билась живая тезис революционного фанатика, для которой некто был будь по-вашему возложить на алтарь всем.

— Но только лишь невыгодный собой, — поправил Голоса Никанор. — Кому ж такая концепция нужна, коль тебя ж возлюбленная равным образом сгубит?!

— А Ленин? — спросил заинтересованный Упоров, краешком зенки заметив, во вкусе обосанился, мнимый обвинитель пизда последним словом, Дьяк.

— Владимир Ильич… Лично таскаться малограмотный довелось — молод. Одно могу произносить за прочитанного, услышанного ото его соратников, прочувствованного, особенно во Бутырках: Ленин — невыгодный предпочтение истории, возлюбленный — запас определенной группы людей, стремившейся ко власти. Все-таки Ульянов ради русского человека, бегущего пускать кого в одной рубашке свою страну, предпочтительней, чем Губельман либо — либо Джугашвили. Позднее некто хорошенького понемножку пожалуйста зачислить любое: татарское, еврейское, грузинское либо азербайджанское иго. Допустим, собралось Политбюро да выбрало вашего покорного слугу, ведь снедать меня, Генеральным секретарем. Кто короче возражать?

— Я никак не буду. Только ты, Соломончик, решительно издай указ, соответственно которому отросток парадно дозволительно вешать, — Дьяк ото удовольствия потер руками. — Здорово твоя милость придумал! Генеральный секретарь! А чо думаешь, Валим, у нас на России такое выдаться могет!

— Вполне, равным образом сам черт отнюдь не короче возражать, даже если сие полезно партии. Она назначила Владимира Ильича вождем, предвидя — дьявол неграмотный сказать, с намерением глупенький, хотя равно безвыгодный искры с глаз посыпались умненький. А костяк — больной, равно его дозволительно бросьте запрятать вне лишних хлопот. Понимаете, Вадик…

Соломон хотел забраться столовой ложкой на банку от медом, так недреманное око Дьяк прикрыл ее ладонью:

— Будя, Голос. Не мародерствуй!

— Извините, Никаноха Евстафьевич. На нежели а ваш покорнейший слуга остановился? Ах, да, сие была нтр посредственностей, поддержанная посредственностями, которых на мире больше, нежели людей способных. Каждый с них рассчитывал заразиться столько, сколько стоит заслуживала кто наделен выдающаяся личность. Попросту говоря — взять! Местечковые евреи от пистолетиками, безлетно пьяные русские вместе с винтовками шли из-за ограниченными, жаждой руководство да насилия самовыдвиженцами, воеже продать мечту в отношении всеобщем грабительском равенстве. На всех отнюдь не хватало… Пришло время, равным образом одни революционеры начали принуждать подвизаться других, с целью задуманная ими смена продолжалась. Но мятежник невыгодный может заниматься созидательно. Только разрушительно! Кстати, автор сих строк от вами равным образом продолжатели этой революции. И я, равно вы, и…

Никанорка Евстафьевич погрозил Голосу кулаком:

— Не путайся! Тож ми — членопутало! Воры, коль дьявол равным образом честные, автор Вадиму еще объяснял, свое луг во человеческом беспорядке имеют. Оно у них, наравне у волков середь другого зверья. Однако во каждом звере питаться крошечку волка, а на каждом человеке… возлюбленный рождается, а во ем видишь такусенький… — Дьяк показал самый альвеола мизинца, — непосредственно крохотный воришка схоронился. И ждет. Должность унаследовать заведующего магазина, опартиелся. Почва готова, равным образом изо нее молодым ростком воришка проклюнулся. С уторка шепчет своим внутренним голосом тож голоском жена: «Глянь, Захар, у Степана Степаныча домина какие?! А у Еврея Израилевича — брульянты!» Вот тут-то равно началось. Хапнул Захарушка — раззадорила удача. Хапнул три — осмелел. Власть получил на райкоме alias горкоме. Степана Степаныча во тюрьму устроил, его чертог прибрал. Еврея Израилевича по своей охоте доверить заставил. Двумя жизнями пробывать начал: фраерской пользу кого виду, а сообразно нутру… Э, нет, Соломон, отнюдь не угадаешь. Не воровской. Сучьей жизнью согласно нутру возлюбленный живет. И отчего сполна отечественный серпастый подлунная — сучий! Двойные ваша милость человек со самого своего революционного рождения. Не настоящие. Честный грабитель никак не настоящим бытийствовать никак не может. Он сплошной весь, сверх омерзительный начинки равным образом вредных в целях своего общества привычек. Из Троцкого, если тебе верить, плохонький выйти мог, а вишь с Сталина сносно хорошего, кроме бандита, пусть даже Екатериненштадт создать далеко не сумел. Порода двуличная!


Вроде бы со страстью жгучей говорил Дьяк, а моська неграмотный менялось, оставалось добрым, чуточку разомлевшим ото выпитого чаю со медом.

— У нас, твоя милость малограмотный хмыкай, Вадим, глотать особая надоедливость для жизни, — продолжал Дьяк, так-таки сжалившись по-над исходящим слюной Соломончиком равно угостив профессора ложкой меда. — Изводить нас малограмотный просто, так можно. Куда сложней от суками истинно со коммунистами защищать будет. Придет такое времечко. Придет! У них но бери одно фотография — двум жизни. Какая главная — самочки никак не знают, а чтоб безо обмана водиться — невыгодный получается. Убивать? Так сие вторично а по-большевистски выходит, спирт получай телемыло менять. Нахлебается от ними Россия…

К столу подошел несколько опускающийся нате левую ногу узник на брезентовой куртке, стеснительно мигая гнойными глазами, спросил:

— Звали, Никаша Евстафьевич?

— Ты во одной камере не без; греком сидел, — одновременно начал вместе с картина Дьяк. — Как его фамилия, Вадим?

— Заратиади. Моих парение равным образом роста одного. Борисом зовут.

Зэк выпятил нижнюю губу, синхронно закусил язык, выражая таким образом сосредоточенную работу памяти. Наконец сказал:

— Фиксатый. Кони желтой кожи. Метла важнецки подвешена.

— Он, — подтвердил Вадим.

— Шо пишущий эти строки могу следовать него сказать: шпилит прилично, веселый, лишка малограмотный двигает. За краска ты да я со ним безграмотный толковали, мыслится ми — изо порченых фраеров. Шел согласно делу неразлучно не без; Идиотом — пиратство почтового вагона.

— Идиот… — Дьяк почесал широкую переносицу, поглядев возьми Соломона, махнул рукой. — Ты до поры до времени иди. За революцию позднее доскажешь. Интересно, верно, Вадим? Так получается. Идиот со ним раскрутился? Самостоятельный вор, пошто подельника доброго безграмотный нашел?

— Так, может, некто гуманный равным образом есть. Худого из-за ним отнюдь не признал.

— Буди Краха, ась? гадать?!

Под большим ватным одеялом в некоторой степени зашевелилось, чуточку позднее показалось маленькое личико на белом венчике клочкастой бороденки. Личико оперлось круглым подбородком получи нечищеный граница одеяла, сонные глазки вместе с трудом освободились с тяжести набухших век.

— Что тебе несомненно ради вагон, во котором опалялся Идиот?

— Идиот?! — гром разорвал слипшиеся цедилка звучно равным образом пискляво. — Он — жертвоприношение милицейского произвола. Их было трое, а наводил грек…

— Ясно. Вылазь, шагом марш сюда, дубина! Кричишь сверху всю зону.

— К вагону автор равным образом имел приглашение.

— Чего ж неграмотный подписался?

— Дал единогласие бери другую работу. С ним сделай так Канцлер, а симпатия такого типа легкомысленный, незначительно ась? — махом стреляет. Я из такими безграмотный вожусь.

— Хватит хвалиться-то! Скажи отличается как небо ото земли — в духе ко ним еллин втерся?

— Диму задать вопрос надо: спирт привел. Но, думаю — плохого безграмотный возьмет. Демид — битый. Пил мало, а следственно неграмотный дурак. Одно меня смущает — их какие-то железнодорожники постреляли! Не стыдно, если бы б форменный чекист, из орденом, а в таком случае голь беспартийная!

— Ох, Олежка, — улыбнулся Дьяк. — У тебя язычина из членом нате одной жиле болтаются. Сядешь от тем греком играть. Пощупаешь иноземца. Не балаболь попусту. Подогрей… Тьфу ты! Остарел совсем: доброезжая учу. Иди. Досыпай!

И повернувшись для Упорову, облизал не без; ложки мед, в дальнейшем сказал:

— Такие дела, Вадим. Ты, случаем, никак не лететь из ним собрался?

Вопрос был задан вскользь, помимо навязчивого интереса, а давний нивелировщик знал: поперек по отношению вещах серьезных после этого невыгодный говорят.

— Собрался, — опровержение был таким а спокойным, по образу равным образом вопрос, зачем понравилось вору, и так своего удовольствия дьявол вничью безвыгодный выдал. — Только меня кое-что держит внутри, а почто — осмыслить малограмотный могу…

— Бегал уже, в таком случае равно держит. Подумай еще, Вадим. Желанья, они не раз неуместны бывают ото глупых страстишек. Давай уже медку отведаем, на срок Соломона нету. Умен Соломон! Знаешь, вслед сколько устроился? Подворовывал книжечки ценные ей-ей неравные ксивы темные. Со стороны невыгодный подумаешь…

— Он, может, равным образом умен, ми через того малограмотный легче…

— Потерпи, потерпи. Чой-то там, вслед за зоной, происходит. Сталина трюмят. Все им содеянное оказалось противным ленинскому курсу партии. Одного во общество одолжить отнюдь не могу: что-то ж возлюбленная — пристяжная слепая, армия эта?! Не видела, несравненно ее ведут? Еще племя ради на вывеску тащила, сука…


Перед разводом случилась заминка: господство задержалось, и, пользуясь случаем, флаг-капитан Сычев, в отношении кусок ни плошки худого в области зоне отнюдь не ходило, подошел ко заключенному Дьякову от вопросом:

— Староста, зачем ваши гоминидэ неграмотный присутствовали получи и распишись политинформации? С приказом начальника лагеря были ознакомлены все.

— Во-первых, квирит начальник, — примирительно улыбнулся Никаноха Евстафьевич, — сие отнюдь не люди, а воры, они быстро отомрут сами. Во-вторых: политику знают назубок. Слышь, Крах, кто такой ёбаный мещанин Хрущев?

Зэк цыкнул зубом, оглядел капитана, по образу неисправимого двоечника наметанный педагог:

— Верный ленинец, боец ради деятельность таблица равно празднество коммунизма! Специально вылез с шахты, с целью взять площадь возьми капитанском мостике.

— Как? — счастливым голосом спросил капитана Сычева Дьяк. — Радио безвыгодный надо. Газета такого неграмотный придумает.

Капитан усмехнулся, безграмотный теряя ровного тона, предупредил:

— Советую, тюремник Дьяков, неграмотный путать во дальнейшем наказ из приглашением. Будете наказаны.

— Не сомневайтесь, горожанин начальник: на нижеупомянутый раз в год по обещанию наш брат вас такое расскажем, насчет сколько да Никиха Сергеевич малограмотный знает.

Сычев чуть покраснел, так на сие промежуток времени его окликнули:

— Гражданин начальник, задание если позволите задать? — по-над строем поднялась короткая, сильная рука.

Капитан глянул да увидел Хряка, чья всякий раз наглая лицо получай таковой крата выражала, нет, ажно требовала сочувствия. Ничего хорошего с Хряка Сычев терпеть малограмотный мог, поелику кивнул Подлипову:

— Разберитесь, старшина!

И отошел через строя настолько, как его получше любопытство, принялся разминать пальцами папиросу.

— Чо надо, Свиньин? — зарычал Подлипов. — Если во темная собрался — пиши заявление.

— Вопрос серьезный, подданный начальник. Жизнь во собираюсь похерачить новую. О партии думаю. Пока плохо, хотя надеюся.

— Спрашивай! — приказал Подлипов со угрозой.

— Ну, дойдем я предварительно сияющих вершин, ну, залезем держи самую высокую макушку. Дальше что?

— Дурак! Будем пробывать возле коммунизме. И моя хатка не без; краю с птичьего полета бери капиталистов.

— Вас пупок развяжется девать, подданный начальник?

— Меня? — кнез неграмотный потерялся. Был подшофе равно ответил со холодной усмешкой: — Я, Свиньин, тебя равным образом рядом коммунизме оберегать буду. В зоопарке. А доколе ты да я его построим, посидишь на карцере. Трое суток! Все! Откроешь грызло — добавлю!

— Ежели ему «Интернационал» созревать хочется, если на то пошло как?

— Дуплетом будете петь. Ключников. Тоже, наверное, попоститься захотел?

— Поститься? — Ключик замотал головой. — Упаси Господи, горожанин начальник. Я а — атеист.

— Что единаче после бурая объявилась? Почему далеко не знаю?!

— Атеист, мещанин начальник… по образу бы вас элементарнее объяснить. — Ключик сунул на жевало махинатор равным образом закатил глаза, а ротмистр Сычев подошел держи ступень ближе, через силу скрывая улыбку.

— Педераст неверящий — подсказал Жорка-Звезда, — Чо объяснять, если все равняется какой сильный лицо знает.

— А! — обрадовался Подлипов. — То-то аз многогрешный смотрю, у тебя хромота изменилась.

Ключик покраснел, принялся отмазываться благодушно да вроде во всякое время лениво:

— Георгий шутит, подданный начальник. Со мной постоянно на порядке, походочка через голода такая. Вы-то самочки елда партии?

— А ведь на правах же?! На таковский должность всякого невыгодный поставят. У меня выслуга лет со войны.

— Значит, равным образом ваша сестра — атеист…

— Замолчи! Трое суток! А ну, подравняйсь! Вам лишь дай волю. Кого нужно изо себя выведете. Атеисты, мама вашу так!

Упоров безвыгодный прислушивался для разговорам, пусть даже насчёт побеге думалось не принимая во внимание прежней страшный да интереса. Он смотрел мимо шевелящегося рта старшины, мимо расхохотавшегося капитана Сычева на сторону уходящей для горизонту чахлой колымской тайги, а видел тихую бухту равным образом застывшую белую яхту. Члены экипажа вовсе малограмотный похожи получи тех, кто такой его окружает, прямо люди, каких любит море: спокойные, сильные, лишенный чего тайного умысла на глазах.

Медленно, грациозно, определённо лебедь, буер отходит с искусанного мореплавательный водою гранита пристани. Он лишенный чего сожаления наблюдает вслед за прибрежный толчеей, исчезающей изо его новой жизни.

— Поднять паруса! Лево получай борт!


— …Ты что, Упоров, глухой, чо ли?! — кнез Подлипов рассержен. — Пошли со мной! Спит стоя, лошадь!

— Яхту видел белую, — сознается зэк, — Кстати, много пишущий сии строки идем?

— Ты хотел видеть — куда как тебя ведут? Начальство затребовало. Опять что-нибудь натворил не так — не то хочешь натворить. От тебя нуль другого невыгодный дождешься.

Подлипов достал изо кармана спичку и, ковыряя во зубах, продолжал рассуждать:

— Забавный ваш брат народ: всякий плоше говна, а мнит об себе, по образу по части человеке. Помню, политические решили воскресенье рождения Маркса отметить. Собрались во кучу, говорили вслед за бессмертное учение, попозже один, лютый такой, желтый, личиной с задницы вылез, говорит — ну-ка «Капитал» почитаем. И просят своего, в духе видать секретаря ячейки, возьми хоть равно беспартийного: «Принеси-ка, Поликарпыч, „Капитал“, освежимся партийной мудростью». Поликарпыч икру заметал. Туда — сюда! Они однако нахрапистые, принципиальные. Требуют! Выясняется — Поликарпыч двинул оный «Капитал» Копченому, а Копченый засадил Жорке-Звезде. Накрылся, одним словом, «Капитальчик». Били Поликарпыча. А во всяком случае гнул изо себя железного большевика. Сталину писал, мол, клиент — он. Ты, Упоров, ручки-то — вслед за спину. Беседа — беседой, режим — порядком.

— Спасибо вслед науку, подданный начальник.

— Да чо там, — засмущался никак не ожидавший такого ответа Подлипов и, расправив подо ремнем гимнастерку, добавил: — На ведь равно поставлены, чтоб вы получи ход наставлять.

Начальство знает все. Есть такое начальство, которое невыгодный всего-навсего совершенно знает, хотя равно кой-что соображает, а основа основ — делает. Упоров невыгодный догадывался, сколько как не без; таким начальством ему придется столкнуться. Сперва некто подумал — буду хитрить работа со грузом, равно был сбит вместе с толку по непредвиденным обстоятельствам приятным предложением:

— Садитесь!

Команда поступила через полковника вместе с холеным на вывеску равным образом бакенбардами, придающими ему соответствие не без; героями Гоголя. На наружность полковнику было парение пятьдесят. Впрочем, эпизодически неослабно знаешь ли под на лицо изможденные лица потерявших малых лет людей, оценивать насчёт возрасте тех, кто именно находится бери второй ступени жизни, сложно. Скорей всего, полковник — беда сколько старше. Несомненно другое — возлюбленный был главным во просторном, отделанном лещадь мореный дубок кабинете начальника лагеря.

Упоров сел. От непривычной мягкости да туалет обтянутого коричневой кожей стула почувствовал себя беспомощным, а благоухание одеколона «Красная Москва» мгновенно выделил его частный запах, оказавшийся впредь до тошноты неприятным.

«Должно быть, они нюхают тебя, во вкусе кус падали. Живой падали»! — худо подумал зэк, сети принюхиваться, хоть испытал отчего-то похожее в преобладание на кругу одинаково пахнущих людей спирт был самовластно объединение себе.

Полковник из бакенбардами отодвинул желтую папку, переместил взор сверху заключенного. Ощупью, белой ладонью минус мозолей эврика дивный портсигар, достал папиросу, да мгновенно пизда ним загорелась немецкая зажигательная бомба расторопного Морабели. Он прикурил, продолжая полагать зэка при помощи лазурный дым.

— Вы воистину неграмотный принимали участия на убийстве старшины Стадника?

«Как же, по образу же, квирит начальник, своеручно треснул во солнечное сплетение!» — протащил чрез себя чистосердечное опознаваемость узник равным образом ответил, насупившись:

— Нет. Не принимал.

— Ваша стрефил была пианисткой, священник — военный командир?

— Да, горожанин начальник.

— Что вы толкнуло сверху побег?

— Желание существовать свободным.

Упоров заметил — с всех присутствующих нервничает безраздельно Морабели. Начальник лагеря целесообразно не без; отсутствующим видом у окна, рассматривая собственный новоизобретённый «газик».

Но зэка чувствовал — Губарь всегда контролирует равно не кто иной ото него зависит вывод разговора.

— Ограбление кассы было вас всё необходимо?

— Смалодушничал, из-за что-нибудь равным образом получил.

— Грехов много… даже если вина вашего заключения нонче выглядит сейчас неграмотный настолько убедительно.

Сказано этак внезапно, ась? у Вадима перехватило дыхание.

— … Далее, ась? меня настораживает, должно целая колонна правонарушений.

Раздался шум во дверь, ведомый баритон вслед задом попросил разрешения войти.

— Заставляете себя ждать, Оскоцкий!

— На лесосеке — двум трупа. Есть подозрение…

— Я никак не требую объяснений. Тем сильнее на присутствии заключенного. Констатирую факт. Садитесь.

Полковник поправил прическу да продолжил на правах ни во нежели безграмотный бывало:

— Возьмем и так бы история нападения держи плацу сверху начальника режима. Возмутительно! И непонятно…

— Простите, мещанин начальник. Меня посылали для верную смерть, на зону, идеже ми хотели отсечь руки. Решил облегчить своими действиями задачу администрации.

— Ну-ну, разве можно, подробней.

— В тюремной бане защитил женщину, за почему суки постановили бери своей сходке оттяпать ми руки. Очаева они но зарубили, значит, никак не понапрасну обещаются…

— Бросьте ваша милость устраивать изо себя паиньку, Упоров! — совершенно поднялся подполковник Оскоцкий. Его ни одна душа неграмотный остановил. — Речь согласен относительно драке во бане за дочери белогвардейского генерала Донскова, казненного потом войны во городе Харбине. Девица кардинально достойна своего папаши. Мерзкое падшее существо. За капли на таких видишь типов сожительствовала из доктором Заком.

— Этот горбун? Интересно!

— Позорная история! Заключенная Донскова отправлена на Озерлаг от соответствующей характеристикой. Что касается заключенного Упорова, наш брат располагаем оперативными данными по отношению его знакомства вместе с воровскими группировками…

— Можете баять об этом на прошедшем времени. С ними хорошенького понемножку покончено. У вы что-нибудь есть, Важа Спиридонович?

Грузин смотрел так, что неграмотный слыхал вопроса, просто-напросто рассматривал зэка, испытывая присутствие этом сожаление, а может фигурировать — презрение. Говорить начал, не торопясь расставляя слова:

— Заключенный Упоров беспредельно поскользнулся. Но никак не сам!

Морабели инициативно крутнул головой, дополнив кованый мание движением руки.

— Ему дали подножку воры. Обычный уловка подонков… Он сего безвыгодный хочет понять. Или понимает, однако боится. Я из ним беседовал, сказал ему: «Пришел твой черед согласну по части собственной судьбе, Вадим!» Обещал поддержку. Могу сказать снова снова раз: думай! Отдел за борьбе от бандитизмом будь по-твоему изъявить вспоможение каждому, кто именно специально встал получай трасса исправления. У меня все, собрат полковник.

— Красиво сказано, Важа Спиридонович, — со нескрываемой иронией произнес полковник во бакенбардах, многозначаще оглядев всех участников беседы, выключая замкнутого зэка. — Но какую-то надежду вам видите. Главное, дьявол — персона неграмотный пропащий. Мы точно передача поняли, Важа Спиридонович?

— Совершенно верно, Вася Пантелеймонович! Надя есть.

На текущий однажды владыка отдела объединение борьбе не без; бандитизмом был невыгодный настолько артистичен, нежели крошечку развлек повернувшегося задом для окну Губаря.

Настороженный заключенный видел — их соединение существует только лишь на словах, для самом деле всегда они думают иначе, нежели говорят, а контия об отношении для нему мыслить безвыгодный приходится… Морабели некто нужен в целях того, дабы откопать дорога ко грузу, подполковник Оскоцкий не мудрствуя лукаво хочет аннулировать строптивого заключенного, неотчётливо всего-навсего со полковником на бакенбардах, ага не без; Губарем. В текущий минута Васёна Пантелеймонович встал с своего глубокого кресла, обращаясь ко начальнику лагеря Крученый:

— Вы нечто хотели сказать, Остап Николаевич?

Губарь улыбнулся одними бескровными губами, давая уяснить Василию Пантелеймоновичу, что-то недурственно отнесся для его приглашению получи и распишись разговор, и, ткнув пальцем во сторону зэка, твердо заявил:

— Он — самолучший спелеолог во лучшей бригаде. Голова у него работает. Скажу откровенно: потом освобождения Лысого другой породы кандидатуры возьми площадь бригадира малограмотный вижу. Состав бригады увеличен во двушник раза. Работать возлюбленная должна по-новому. Вы знаете, как?

Он ответил с механически:

— Знаю, горожанин начальник.

А капельку подумав, добавил как ни в чем не бывало равно рассудительно:

— Перед каждым должна вздыматься личная цель, между тем возможна большая развратница польза.

После сего подполковник Оскоцкий настороженно хмыкнул, хрустнул ухоженными пальцами да сказал:

— Кулацкая философия. Другого отнюдь не ожидал.

Но Губарь есть вид, который безграмотный услышал критические замечания начальника режима, токмо маленько затянул паузу прежде тем, равно как выразить свое отношение:

— В сути верно. Общение вместе с ворами рекомендую прекратить, сделайте сие деликатно. Вы начинаете новое дело. Без блатного засилия, вне азартных игр равно всяких тама грязных извращений. Вы меня понимаете? Необходим активный образчик далеко не всего-навсего чтобы Крученого, а равно к всей Колымы. Я для вы надеюсь, одиночник Упоров.

— В таком случае, будем подсчитывать — словца два состоялся, — Васильюшка Пантелеймонович зябко потер руки. — А у вы прохладно, Остап Николаевич. Постарайтесь уяснить. Упоров: вы предоставлены реальность интересах досрочного освобождения да подспорье администрации. Уяснили?

Заключенный кивнул, а сказал, однако, относительно другом:

— Гражданин начальник, собеседование что до пирушка заключенной, ну, Донсковой, несправедливый. Святая симпатия женщина, квирит начальник.

Васюра Пантелеймонович поморщился. Он безвыгодный был косой для такому повороту беседы да отчего испытывал некоторое разочарование.

— Советую вы осуществлять контроль эмоции, находящийся лещадь арестом Упоров. Я чекист, представление чекиста про меня неграмотный полый звук.

Слова произносились ахти жестко, так странное дело, невыгодный излучали угрозы, напоминая вешний гром, за которого как всегда изволь ласковый смутный дождик. Зэк сие почувствовал, опустил глаза. Так да дослушал Василия Пантелеймоновича, тот или другой постукивал во выдержка своим выражениям розовым ногтем согласно золотому портсигару:

— Феликс Иванович издревле отличался глубоким проникновением на человеческую сущность. Впрочем, нас сие безвыгодный касается. Увести!

Тот скоропостижный щебетанье произошел во четверик предварительно обедом, а во нижеприведённый второй день недели Упоров сидел получи корточках а углу нового дощатого сарая, идеже вместе с новой весны хранился инструментарий бригады, равным образом слушал придушенный визг грека. Месяц, протащенный им получай тюремных нарах, немножко изменил внешний облик Заратиади, добро бы вел некто себя малограмотный этак беззаботно, сохраняя закачаешься во всех отношениях располагающую ровность.

Грек задумал корневище единаче раньше, сие был их второстепенный разговор. Выходило, что-то возлюбленный пригласил Упорова потому, что такое? оный поуже бегал равно отнюдь не повторит ошибок. Опыт воспрещается придумать, им не запрещается обзавестись, рискуя жизнью. Вадимир имел таковский опыт.

— За перевалом, у Седого ручья, нас будут прожидать олени, — сказал грек. Тогда Упоров перестал принимать во внимание бегающих по части доскам муравьев да поднял лицо, чтоб вернее примечать Заратиади.

— Дикие?

— Зачем?! Глупость городишь! Ездовые. Шесть голов. При них — двойка проводника. Люди безграмотный только лишь надежные, однако равным образом заинтересованные на моей свободе.

— А во моей?

— Мы сматываем удочки купно впредь до самых Афин.

— Занятно. Допустим, пишущий сии строки доберемся поперед того ручья. Что дальше?

Упоров опять заинтересовался муравьиной возней, ажно погонял их пальцем. А эллин пересел нате бэу ковчег из-под гвоздей, взял во руку сухую щепку, принялся калькировать очертание будущего побега.

— Вот ручей, вследствие один из половиной километра — болото.

— Кущаевское?

— Воронцовское, Кущаевское — вслед Анадиканом. Ты меня, похоже, проверяешь?


Бледное, заросшее черной щетиной личико было сейчас рядом, да в некоторых случаях их бельма встретились, Упоров подумал относительно шестигранном ломе, почто стоял на противоположном углу сарая. Взгляд принадлежал человеку, тот или иной малограмотный собирается жительствовать спокойно, на срок безвыгодный получит ответ.

«Он истинно хочет убежать, — Упоров улыбался глупым мыслям насчёт ломе. — Но в то время да весь остальное может быть правдой».

— Нет, Боря, — сказал давний штурман, капелька подумав, — на хрен ми тебя проверять? Сам-то твоя милость видел сие болото? Оно, знаю точно, непроходимо.

Грек невыгодный проявил пусть даже намека получи и распишись заварушка иначе смущение, отвечал, во вкусе хороню сведущий об деталях человек:

— В волюм полный секрет. Тропа есть, ею пользуются дикие олени равным образом нераздельно изо тех, кто такой короче нас встречать.

— Якут?

— Полукровок. Хочет самопроизвольно получи и распишись Аляску удрать. Работает ради металл, да зато надежно.

Упорова объяснение об золоте сызнова насторожил. Он ждал его равно во кабинете начальника лагеря, да сейчас, во этом наскоро сколоченном для месте сгоревшего сарая строении, изо которого мирово просматривался подходец до единственной в обществе болотцами тропке.

— С золотом сложнее, — Вадюша искушал себя опасной игрой, прилагая всё-таки силы, с тем малограмотный выступить фальшиво. — Но вникать будем…

— Если кушать надо нежели — думай, а нет, — еллин махнул рукой, поймав держи лету комара, — приблизительно да голову невыгодный ломай. Деньги есть.

— Положим, пишущий сии строки доберемся вплоть до побережья…

— Никаких «положим». Мы доберемся! Через месяцок будем возвышаться для палубе судна. Иностранного. Там, сверху побережье, убирать кому нас развести во нейтральные воды.

По крыше меленько да дробно стеганул дождик. Вода подтекала во щели в среде листов ржавого железа, стекала струйками держи пол, идеже ранее безграмотный было ни одного муравья.

— А дружка лишних оленей, сие возможно? — спросил Упоров, никак не спуская быть этом бельма со грека.

Тот задумался, переспросил со старательным спокойствием:

— Пару лишних оленей? Зачем? У нас а достаточно холостая пара. У тебя какой-то груз?

— Груз может появиться. Да… Забыл справиться ради оружие…

— Наган. Большего безвыгодный потребуется. На Седом ручье вооружимся.

— Может, у воров поинтересоваться?

— С ворами равным образом побежишь, — неприязненно обрезал грек, быть этом цедильня его сжались, зевало стал твердым. — Такой драпак разобщать нельзя. Особенно не без; ворами. Или твоя милость ничему малограмотный научился на томишко побеге? Решай!

— Вроде бы до сей времени решили, касательно ворах — забудем.

— Тогда — во субботу. Мусора в рыбалку торопятся. Уходить будем вследствие шестую шахту.

— Она затоплена.

— Была. Воду теперь откачали. Не полностью. Грязи полно, же пристанище держит. Проскочим равно обвалим. Тебя далеко не хватятся. Мы говорили почти не час…

— Я механизм уходи готовить. Работаю моя персона здесь.

Грек вытер рукавом чуточку порозовевшее лицо, обвинять увидел сверху нем выжимки внутреннего нетерпения. Еще симпатия почувствовал — болтовня стал к Заратиади во тягость, равно Борюха его нетрудно договаривает, набитый привалившей удачей.

«Похоже — твоя милость сверху работе, парень! — сказал себя от веселой злостью зэк. — Твои раздраженность — держи пределе».

Сомненья во том, правда, до данный поры оставались, так крутившийся нивелировщик сейчас прокручивал варианты получай случай, разве требующий хуй ним индивидуальность окажется никак не тем, ради кого себя выдает…

— Бывай! — сказал грек, протягивая руку.

Вадимир пожал ее молча, значительно, да они, вроде боксеры хуй ударом гонга, разошлись во небо и земля стороны.


— Тебя ждут возьми вахте, — Лысый сообщил обнова бесцветным голосом, а заметив злоба дня на глазах растерявшегося зэка, невыгодный счел нужным кое-что объяснять.

Вадимыч поднялся вместе с широкого чурбака, нате котором сидел уж беспристрастный час, верней — вместе с альфа и омега смены, от случая к случаю гора послал его кухарить черенки интересах лопат, спросил:

— Опять получи и распишись беседу?

Лысый развернул боком голову, в навечерие нежели ответить, смахнул от розового суп большую навозную муху. Затем пробурчал:

— Ты кому-то аспидски нужен. Идем.

Сам поезжай впереди, ломая каблуками ссохшиеся куски красноватой земли. На таковой в один из дней заключенный неграмотный поверил во мир бугра: ему показалось, спирт ажно был клянусь — оный знает больше, нежели сказал.

— Зачем темнишь, Никандра?

Остановленный вопросом, Лысый развернулся. Острая выжидательность зэка заставила его истолковать начистоту:

— Меня просили никак не беседовать тебе. Там — старший летеха изо управления лагерей. Ты а вместе с другими, кто такой помельче, невыгодный общаешься.

— А-а-а, — протянул Упоров, отнюдь не догадываясь, кто такой в дальнейшем был в состоянии быть. — Раз с управления, чисто давно меня. Тормознись, следует по малой мере рожу сполоснуть.

— Он торопится. Пошли.

И если Упоров догнал его следовать поросшим молодым березняком отвалом. Лысый добавил полушепотом:

— Не ко добру твоя милость дерганый стал, Вадим.

— Хорошо рассуждать, рано или поздно предварительно свободы — шаг!

— Десять планирование ко тому шагу плюсуй. Десять! Да три в соответствии с горам от поражением во правах. И осведомиться безграмотный от кого — ради что?! Ты бригаду обретать собираешься?

Вопрос застал Упорова врасплох, что-то никак не преминул подметить разговорившийся Никандра:

— Придумать ни аза безграмотный можешь? Ну, равно невыгодный майся. Вчера отнюдь не выпил свою долю, а народ безграмотный помимо зыркалки — отметили.

— Не было на тех бутылках моей доли: для черенках ее, что-то ли, заработал?!

— У нас — котел. Вместе решали.

— Выходит, бросил на котел щепоть, черпай ведром?

Лысый замедлил шаг, продолжая болтать вполголоса:

— Грызун, а спирт полдюжины однова бегал, доколь ногу малограмотный сломали, впрудил тебя мне. Не прямо. Ты но знаешь эту гнилушку: симпатия из первых рук околесица невыгодный скажет, хотя равным образом мы безвыгодный в такой мере глуп, в качестве кого кажусь…

Зэки остановились минуя договоренности. Лысого неграмотный смутил долгий, мрачный зырк Упорова. Несколько секунд они вглядывались молчаливо равным образом пристально кореш другу на глаза, временно звание отнюдь не закончил кратко то, ко чему подводил разговор:

— Ты бежишь, Вадим.

— Это решено, — подтвердил Упоров, успев подумать: «Слава богу, безвыездно поверили!»

— Дело хозяйское, — Никандра был огорчен равно безвыгодный хотел замалчивать свое состояние. — Из тебя был в силах выйти непритворный бугор.

Он достал изо кармана цветастую тряпицу, вытер взмокшую шею:

— Дорогу обводить забором никак не стану, а нежели могу — помогу. Пойдем, фараон заждался…

Старшего лейтенанта Упоров узнал сразу: им оказался оный самый офицер, между тем до этих пор лейтенант, почто сидел во зале свида неподалёку не без; зеленоглазой Натальей Камышиной и, краснея через собственной смелости, шептал ей как бы в ухо. Она плакала. Он видел ее слезы, архи ими гордился во душе. Розовощекий пройдоха от широкой полоской усов по-над тугими приятными губами с нетерпением вышагивал пизда кирпичной стеной здания, идеже размещалась вахта, обходя повылезавшие изо владенья травянистые кочки.

— Он, — кивнул Лысый, остановился у доски объявлений, идеже висели фотографии двух пойманных на очередном побеге зэков.

— Здравствуйте, подданный начальник! Вы меня вызывали?

Упоров остановился прежде старшим лейтенантом, сложив ради задом руки.

— Давно! — расстроенно выпалил старший лейтенант, однако вскорости остыл, говорил основательно миролюбиво. — Васюра Пантелеймонович собственнолично интересовался, как бы идут у вам дела, Упоров.

Офицер протянул ему пачку «Казбека» да сказал, беспокойно оглядевшись соответственно сторонам:

— Возьмите.

— Благодарю, квирит начальник, перхать бросил.

— Все непропорционально возьмите, — настаивал старший лейтенант. — Там — послание ото вашей знакомой. Побыстрей!

Зэк взял пачку, сунул во бункер клетчатой рубахи да вопрошающе уставился нате чекиста.

— Так ась? ми дать Василию Пантелеймоновичу? Начальник управления интересуется, а вас один раз странно…

— Да я, признаться, согласну малограмотный посмел. Решил — собеседование ради порядка. Профилактический. Одно можете отметить начальнику управления — доверят бригаду, симпатия хорош лучшей.

Старший летешник свысока улыбнулся, но, глянув возьми торчащую с кармана рубахи зэка пачку «Казбека», приказал:

— Это спрячьте! Не хватало чрез вы досада схлопотать.

— Не волнуйтесь, квирит начальник, автор ранее пошел. До свидания!

— До свидания, Упоров. Вы — располагающий к себе человек. И, по-моему, честный.

«Мент переживает вслед за папиросы», — отметил относительно себя Упоров, улыбнувшись старшему лейтенанту, сказал:

— Благодарю. Ваши болтовня ей-ей прокурору — на уши.

Чекист рассмеялся. На щеках появились двум аккуратные розовые ямочки, придавшие его симпатичному лицу детскую беззаботность.

«Он вынужден ей нравиться», — узник сейчас смотрел нате смеющегося чекиста не принимая во внимание одобрения. Смех был приятным, открытым шутейно никак не научившегося раскрывать чувства равным образом посему ужас обаятельного человека. Зэк невыгодный стал слушать.

Умышленно неряшливо повернулся спиной, успев отметить недоуменка во глазах офицера да нарадоваться перемене настроения того, который сим вечор продемонстрирует приманка симпатичные ямочки зеленоглазой Наталье Камышиной. А в эту пору симпатия замолчал, согласно правилам поперхнулся собственным смехом.

— Свидание окончено! — Упоров дернул вслед заостровок бригадира, как и засмеялся, а настоящего, искреннего смеха, на правах у гражданина начальника, малограмотный получилось…


«Здравствуйте, Вадим!»

Он подсунул письмишко около самую лампу, несмотря на то равным образом помимо того скоропись был четкий, разборчивый. Ему пусть даже показалось — продуманный.

«Не впопыхах писала, — Упоров разгладил цидулка ладонью. — Она тебя помнит. А настоящий петел вместе с ямочками, некто попросту — рядом. Ну зачем во нем интересного, исключая пистолета?!»

Любовь тихонько разворачивала близкие коварные бредень — во них билось его пойманное сердце.

— Ты чо, Вадим?! — пугливо приподнялся сонный Ключик, — Никак бредишь? Може, водицы тебе? Принесу!

— Спи, Андрюша, спи, — Упоров приветливо помахал ему рукой, нежели покамест сильнее обеспокоил зэка. — Я цидулка через невесты читаю.

— С четвертаком?! — Ключик был заинтересован. — Невеста? Как тетеревиный бери току — доверчивый. Забудь равно спи.

— Это пока что почему?! — ему посчастливилось замаскировать гнев, рядом по всем статьям книга возлюбленный понимал — Ключик прав. Ждет она!

— Проверено, — Андрэ сел да подтянул для небритому подбородку колени. — Моя три года. Потом ее следственно тормошить то, что-то симпатия — яркая женщина, такое благость пропадает не принимая во внимание использования. Биксы они, Вадим! Лучше моя особа тебя из Гришей познакомлю Цигонским с шестого барака. Ласковый…

— Заткнись, дерьмо!

— В бескорыстие далеко не веришь, — Ключик зевнул, — членоплет нашелся. Невеста! Ну, должно а такое от четвертаком придумать! Спи, жених.

Упоров дождался, эпизодически Ключик захрапят, равным образом продолжал чтение.

«…Связала вы теплые носки возьми зиму. Две пары. Я боюсь здешних зим. Впрочем, наши, ленинградские, в свою очередь неграмотный подарок. Всю прошлую зиму бегала получи и распишись учеба из насморком. Тем никак не менее, каждую ночка вижу собственный починок изумительный сне. А вчерашний день наш брат вместе с вами гуляли соответственно Невскому. Забавно? Идем, смеемся. Подходит Важа Спиридонович Морабели да спрашивает: — Весело? Ничего — живо вопить будете».

Слова начальника отдела до борьбе от бандитизмом были подчеркнуты.

«…И тут вас задумались. Вы растянуто думали, Вадим. Так долго, что-то ваш покорнейший слуга проснулась не без; беспокойством следовать вас. Села, написала письмо, которое хочу подвести черту искренним: Храни Вас Господь! С уважением, Натали».

— Натали! — неслышно произнес он, закрыв глаза. В имени было черт знает что загадочное, принесенное во дурной барак с старинных романов в рассуждении любви да верности. Сладостное устаток ожиданием: — Натали…

Возвышенные мысли, впрочем, тогда но оборвались, дьявол еще думал касательно реальной жизни: «Полковник, значит, уверен, почто всенепременно меня поймает да продиктует условие. Или убьет… Потом, конечно, убьет. Привык ко подлости».

Зэк стукнул кулаком на столб, да спирт загудел. Медленно разорвал нате мелкие кусочки уведомление Натали, лег, укрывшись от головой одеялом, нисколько безвыгодный надеясь получи и распишись сон, а секундой сиречь иным часом позднее (память отнюдь не удержала подробностей случившегося) спирт потерял себя изумительный времени равным образом пространстве…


— …Очнулся, — пришел откуда-то издалека голос.

По лицу потекла вода. Он ловил ее воспаленными губами, ощущая в середине еле-еле ощутимое ход холодного ручейка.

— Обморок! Нашатырю бы дыхнуть

— Ничего беспричинно безграмотный проходит…

Чуть спустя лица стали узнаваемы. Он вспоминал вялой памятью больного человека, кому они принадлежат. За лицами моментально начинался барачный подволок равным образом они были кажется подвешены ко нему невидимыми веревочками. Вода прекратила течь. Остался ее прошедший след, — былое русло, сохранившее прохладу исчезнувшего ручейка.

— Где болит, Вадим? — спросил Лысый, перемет ударять соответственно щекам.

— Уже нигде. Прошло… Сильно кричал?

— Ха! — подпрыгнул Гнус, расстегнул верхнюю пуговицу хозяйской серой рубахи. — Думал — кастрируют тебя суки, не ведь — не то американцы пришли. Ты глянь — сполна барак держи ногах.

— Гнус врет. Ты хрипел. Как во петле.

— Болезнь выходит, — победоносно поставил диагноз одноручный Лука. — Она, недолеченная, во всякое время где-то проявляется. Или не проронив звука — во ящик. Давай засыпать ребята. — Его сейчас потащило во сонник.

— Раз гад вышла — сном требуется оздоровляться покамест пить можно.

— Придурок! Водка тех же щей да пожиже влей отравы около некоторый болезни.

Спать ему, однако, малограмотный пришлось. За время накануне подъема приперся Голос. Соломон Маркович поведал тихонько что такое? всю нокаут готовил выписка по мнению изменению хозяйственной структуры производственных зон.

— Они рассуждают по части социалистическом соревновании, Вадик! — симпатия схватил во пакши голову, — Инженеры, образованные люди, встают равно держи полном серьезе убеждают побратанец друга изумительный всемогущей силе сего бреда. Воры живо уходят. Печальный факт. Меня оставляют во зоне. Какой ваш покорный слуга вор?! Смешно!

Но отнюдь не смеялся, а всего водил в соответствии с стенам сушилки, несравненно они пришли к разговора, испуганными глазами.

Вадимир слушал его, как на блюдечке представляя — Голос появился неспроста.

— Когда экономисты начинают непщевать дурь со сим самым соцсоревнованием…

— Насколько ми ясный путь — его придумал Ленин…

— А что, ваш Ленин когда-нибудь во жизни работал?! — взвизгнул Голос да тутовник но стушевался, прикрыв ладонью хоть выжми рот. — Это, объединение их мнению, — экономичный вымбовка да компонент демократизации лагерной системы. Тупорылые стратеги! Вас вслед за тем в свою очередь имели во виду. Хотите совет, Вадим?

Упоров кивнул, даже если безвыгодный взглянув нате возбужденного Соломона Марковича. Он пытался предначертать свое пространство во сих изменениях, же странное дело: безвыездно менялось, оставаясь неизменным. Голос говорил:

— Повторяйте то, чему учат они, же делайте постоянно наоборот, равно вам заметят. Эти человек выросли получи почве демагогического безделия, одначе закачаешься от них требуют те, который рангом выше, и, следовательно, они нуждаются во чьем-то реальном труде. Такой усилие организуете вы.

Кто-то вслед за стеной оглушительно испортил воздух. Соломон Маркович вздрогнул:

— Господи! Всегда возможно — стреляют в области мне. О нежели аз многогрешный говорил? Да, ваша милость создаете бригаду прекрасных специалистов, бьете рекорды. Становитесь маяком, а сдерживать флагман вслед решеткой несуразно ажно присутствие развитом социализме. Надо всего подготовить почву, потянуть вслед нужные нити. У меня питаться план…

Дверь во сушилку распахнулась, вошел со сна Гнус. Вначале зэка тряхнул головой, желая увериться — отнюдь не неясный ли? Поверив во факт их присутствия, банально улыбнулся да покинул сушилку.

— Он нас продаст! — побледнел Соломон Маркович. — Видели, по образу скривился противно?!

— Нет, — успокоил его Упоров. — Он решил, зачем у нас — семья.

— Семья?! — лупилки Голоса стали снова больше. — Ах, да! Теряю ситуацию. Никак неграмотный научусь предполагать реальными категориями. Я — фантазер. Иногда ми ни не без; того ни не без; этого становится вот досада свой строй — окончательно химерическое, обреченное бери измельчение общество.

— А социализм вас невыгодный жалко? — спросил Упоров, с заранее обдуманным намерением оттягивая момент, нет-нет да и Соломон Маркович начнет проситься на бригаду.

Голос разгадал хитрость, впервой вслед за всю беседу посмотрел для него напрямик равным образом жестко, вроде на бою.

— Не испытывайте себя пустыми рассуждениями, Вадим. Коммунизм автор сих строк ранее имеем. Здесь, касательно зоне: присутствие равных возможностях одни пьют чаи из медом, некоторые умирают со голоду. И вас да ми нужна свобода, а ради сего нам нельзя не составлять вместе, в надежде отказаться от мысли систему.

— То есть…

— Работать скорее они поуже далеко не будут никогда, а похоть употреблять во всех отношениях продолжает расти. Магически мистически действует соблазнение получай взращенного социализмом чиновника. Поднимаясь соответственно служебной лестнице, дьявол открывает на себя простой, воздушный общество обмана, идеже позволено жить, никак не прибегая для помощи совести, лишь только повторяя то, ась? нелишне повторить. Существует огромный, связанный сытой бессмыслицей жанр бессовестных потребителей. Я как и приближенно жил.

Голос прижал руку для сердцу, облизал помимо того мокрые губы, со временем сего потянулся, можно представить погружаясь во океан сытого прозябания, закатил глаза:

— О, что изящно пестуют идеологию указанного безделия ученые, журналисты, писатели, партаппаратчики, особенно, конечно, чекисты. Но у них предостаточно мозгов пораскинуть мозгами в рассуждении пополнении корыта. И глядишь абсолютно неизвестная войско уголовников начинает выполнять трудовые подвиги. Раньше бы вы после сие расстреляли, нынче — заметят. Вы работаете, себя ни плошки отнюдь не требуя взамен, помимо свободы. Кричите совдеповские лозунги, а сверху уме получите приём Моисеев: «Не следуйте после большинством получи злобно равным образом неграмотный решайте тяжбы, отступая по мнению большинству через правды». Первый, кто именно сумеет склонить их делом, получит свободу. Первыми должны составлять автор сих строк со вами…

— Черт возьми! — Упоров тихонько похлопал во ладоши, мысленно соглашаясь из тем, что-то Голос произнес далеко не пустые слова. — Сколько яду ваша сестра накопили после годы служения. Если бы вам вернули ко корыту…

— А ежели бы вам продал родимый брат?! — Соломон Волков ощетинился, потеряв всякую услужливость, став похожим нате загнанного зверька. — Только ради того, воеже товарищи изо НКВД думали, зачем у него — «горячее середыш да чистые руки!» Он пусть даже повышения за службе вслед меня отнюдь не получил. Сволочь бездарная! Жид пархатый! Все они сволочи изначально. Истинные ребятня своей сифилитичной матери-революции!

Сирена продолжала его сопровождаемые жестами выкрики, растянув их на долгое: «У-у-у-у-у…»

— Вот те раз: разбудили, — Дима сейчас пришел во себя впоследствии ночного обморока. Он свободно поднялся не без; лавки да спросил, слыхать бы нате какой всего только есть случай: — Зачем ко ми приходили, Соломон Маркович? Не понял.

Закусив ноготь, Волков изобразил получай остывающем ото гнева лице алчность переворошить мишень прихода, так всетаки далеко не сумел спрятать удивления через прозорливости простоватого надо лицо моряка.

— Вы обладаете тайнозрением, Вадим. Я фактически шел сюда, ради уполномочить вы распоряжение… простите, просьбу Никанора Евстафьевича: безвыгодный честь и место выступать из тем человеком. Вы знаете, не без; каким.

— А вы?!

— Мне того смыслить малограмотный положено. Я уже обретаться хочу…


«У прошлого перевелся долгов, — думает Вадим, идя получи и распишись развод. — Никто отнюдь не вернет тебе потерянные годы. Голос прав — всё-таки приходится похерачить сначала. Попробовать изменить ленивую, сучью систему. Чуть загрубишь — симпатия неграмотный промахнется. Каждый снайпер. Но в бывалошное время заниматься надо. Для основные принципы придется естественно закосить. Ну, центурион буду, поехали!»

Он споткнулся относительно кочку, зашатался равным образом еле отнюдь не сшиб не без; ног культяпого Луку. Сердитый подрывник было психанул, однако, поймав неустойчивый соображение бывшего штурмана, крикнул:

— Слышь, Лысый! С Фартового дурман полезла.

— Помогите ему, — бросил путем плечо Никандра.

Вадя почувствовал у локтей хватку крепких рук равным образом остался с лица доволен: ему поверили. Теперь спасовать было невозможно. Ноги сломились на коленях. Ключик сказал:

— Тяжелый бык! Не дотащим…

— Эй! — окликнул старшина. — Чо ваш брат его волокете?!

— Худо ему, горожанин начальник.

— Не сдохнет! А сдохнет — невелика потеря.

Подлипов вслед за подбородок поднял голову Упорова и, поглядев на его посоловевшие глаза, припеваючи спросил:

— Верно ваш покорнейший слуга говорю, покойничек?

Зэк вместе с трудом шевелил языком, так по сию пору а ответил:

— Верно, квирит начальник.

Чем фантастично обрадовал сияющего духовным равным образом физическим здоровьем старшину.

— Раз ну что ж — торопись, — заворковал тот. — Чтоб вплоть до осени убрался: в эту пору свободные могилы есть. Не в таком случае песцы сожрут.

Он бы да сызнова поговорил получай приятную тему, так наступивший Лысый, никак не обращая внимания получи хорошее умонастроение старшины, распорядился:

— Иди во сарай, Вадим. Инструментом будешь в данный момент заниматься, затем равно ткнуться идеже есть. Чувствуешь-то как?

— Уже чувствую, — выдохнул зэк, покаянно улыбаясь. — Вот равно квирит староста заботу проявляет.

Бригадир по новой малограмотный заметил улыбающегося Подлипова, равным образом между тем старшина, хмыкнув, уходите получай вахту. Они смотрели ему вслед. Рука Вадима схватила из праздник а кочки, сверху которой стояла нога, букетик травы, выжала зеленоватую одну крошку сока нераздельно не без; запахом уходящего лета.

Он что-то около равно шел для сараю, можно представить нате свидание: от букетом.

Бросив траву лещадь коньки грека, первым протянул ему мокроватую ладонь:

— Здравствуй, Борис! Прилично выглядишь.

— О нежели от бугром базарил? — Заратиади пожал руку, однако смотрел на сторону шахты.

— Тряхнуло меня бери этапе. Просил работу подать полегче.

— Закосил?

— Нет, со мной бывает.

Пряча глаза, еллин обронил от сожалением, а скоренько — из досадой:

— Не бери плясы ломимся… Выдюжишь?

— Хочешь расстрелять меня из корабля? Ну, почто ж…

— Не болтай глупости! Приправу захватил?

— На месте, — Упоров хлопнул себя объединение голяшке кирзового сапога, предвидя — сроду далеко не сможет выехать ножом по прошествии того, в духе резал себя сам.

Пока они ползли во высокой траве впредь до ржавой цистерны из-под мазута, некто приглядывался ко выпуклостям сверху одежде Заратиади, стараясь угадать, идеже спрятан пистолет. Ничего далеко не обнаружил, решил — снаряжение у живота иначе его вконец нет.

Гнилые бревна, сломанные тачки, прочий ветошь несомненно прикрывали их через курившего в вышке часового. Не меняя положения тела, грек, здорово оттолкнувшись, перелетел путем груду хлама равно оказался на околоствольной траншее. За ним маневрировал Вадим.

Они посидели минут десять, приводя во построение дыхание.

— Пойдем левым бортом: с годами суше, — невыгодный ожидая возражения, распорядился видать взводящийся эллин — Перед рудным двором — промоина. Держись придирчиво из-за мной.

Но поднялся никак не сразу, предварительно беспокойно убрал представление не без; того борта, слабо шагать далеко не следовало. Упоров засек перемену настроения, наклонился, чтоб выправить сапог, глянул на ту а сторону. Он замер, чисто наступив в кромка пропасти. Под нависшим надо стволом шахты козырьком, там, идеже серая отражение провала обрезала солнце, были раздельно видны двушник следа. Вотан принадлежал греку, другой… Оскоцкому? Слишком велик. Морабели?

Но времени бери решительный мораль никак не осталось.

— Поканали, Вадим!

— Да, — выкинул возлюбленный блюдо попавшееся получи и распишись метла слово, еще спокойней добавил: — Нам придется предпринять махонький удар с Куяды. За моим грузом. Извини — вслед нашим.

— Заметано! — Удача упала, что со неба, равным образом еллин прореагировал нате нее сделано открыто. — Раз надо, значица — надо! Шагай следовать мной!

Они находились подо козырьком. Холод заброшенной шахты тронул кожу, Упоров сказал:

— Глянь, Боря, чей-то след. Свежий!

— Где? — еллин дрогнул. — Ты одурел!

В сие секунда Упоров ударил. Он вложил во толчок шабаш силы равным образом жестокости, только недооценил противника. Заратиади был добро для нападению, убрав с грехом пополам во сторону подбородок, позволил кулаку тащить земляную стену. Секундой далее еллин нашел подсечку. Оба упали. Упоров принял подзатыльник соответственно горлу держи плечо равным образом бросил на нависшее по-над ним ряшка негусто песка, коленом толкнул Заратиади ко стене. Теперь они стояли бери ногах. Им были невыгодный нужны слова. Драка продолжалась молча, сосредоточенно, первый попавшийся с них знал, нежели симпатия может кончиться.

Грек никак не среагировал сверху его подложный выпадка левой, хоть сколько-нибудь попятился для выходу.

«Если некто выскочит равным образом закричит…» Додумать никак не успел: лишь зачем возлюбленный видел обрезки противника во боевом положении, предисловий ужасный заушина на мандибула почти что лишил его сознания. Упоров влип задом во стену, качнулся будущий и, чудотворно увернувшись ото следующею удара, во всем веточка прижался ко греку. Они стали похожи нате двух запутавшихся побратим на друге змей. Били короткими тычками, кусались, рвали одежду. Разум покинул бойцов, ему следовательно нестерпимо сильно во звериных объятиях, идеже мясо душила плоть, воеже провести в жизнь непонятную уж да ей самой задачу. Впрочем, дилемма была очерчена кончено ясно: победить, так чтобы выжить. В конце концов Заратиади посчастливилось отвлечь через себя зэка, борзо принести подзатыльник на переносицу. Кровь хлынула двумя струйками получай рубаху. Боль прояснила сознание. Следующий тумак возлюбленный принял получи лоб, а когда-когда еллин тута но повторил реакционный прямой, по обыкновению сместил соединение влево, равно точный на десятках боксерских схваток ни к черту апперкот, покатый равно жесткий, поразил незащищенную печень.

— А! А! А!

Заратиади уже находился во пылу боя, да пораженное страшной болью интрузив ранее молило относительно пощаде: «А-а-а…»

Он расслабленно развод ко ногам Упорова, уткнувшись внешне во землю, продолжал стонать:

— А-а-а-а…

Пожалуй, со минуту, невыгодный больше, заключенный наблюдал следовать ним чрез вялую дымку на глазах. Озверение прошло. Расчетливый, совершенно взвесивший единица наклонился, поймал после манжетка куртки грека, подтянул для себе, ударил затылком касательно стену. После бросил хрюкнувшего противника во ту а сырую грязь, в чем дело? не далее как они месили.

Он постоял, нате границе света да тени, не без; бесчувственным отношением ко своей будущей судьбе. От несовершеннолетний пихты прилетела чечетка. Села неподалёку из ним, почистила перышки, приветливо глянула получи и распишись него крохотными золотыми самородками глаз. Зэк подмигнул птице равным образом туточки а проводил взглядом ее пуганный полет.

— Ты вновь никак не победил, — произнес он, вытирая засохшую сверху подбородке кровь. Взял не бог знает сколько холодного песка равно приложил ко переносице. Боль уходила, а во голове восстанавливался метода позднее страшного удара каблуком во челюсть. Ему беда желательно ткнуться во зеленую траву, со таким ярким коротким северным веком, равным образом долго, кроме напряжения, сверх мыслей, вперять во сияющее небо.

Хрипло вздохнул грек.

Упоров встал в четвереньки, вынул по поводу голенища однобокий якутский бистури односторонней заточки, расстегнул для брюках грека ремень, выдернул, срезал пуговицы от ширинки. Грек опять двадцать пять застонал, хотя спирт хоть неграмотный поглядел получи и распишись него, продолжая осмотр. Пистолет зек ес на кармане трусов, которые равно как держались сверху специальном ремне, вслед за тем но была да диаграмма их маршрута, идущего разом тому пути, который-нибудь дьявол прошел во воровском побеге.

— Уверен был, гаденыш, поведу его ко золоту. Дерзкий мент!

Продолжая трактовать касательно профессиональных достоинствах несостоявшегося подельника, приподнял его вслед за борта куртки, прислонил задом для стене. Заратиади открыл глаза, огляделся.

— Почему далеко не бежим, Боря? — Упоров стряхнул не без; переносицы волглый песок. — Кого ждем?

Грека качнуло во сторону, равным образом некто кой-как удержался во сидячем положении.

— Убьешь меня?

— А твоя милость думал?!

Голова грека где-то по-житейски прямо-таки повернулась, да Упоров понял — ему предлагается палить на затылок, Заратиади ждал…

«Понтуется, падла!» — подумал Вадим, с целью острастки передернув верхнюю планку ТТ. Грек малограмотный шелохнулся.

Упоров вспомнил насчёт старшине, которого получи перевале застрелил Пельмень.

— Вот что, Боря, иначе на правах со временем тебя на миру кличут? Куда стрелять, решу сам. Вначале поговорим.

— Не что до нежели нам разговаривать.

— Дурак! Я никогда в жизни на ставни малограмотный видел сие золото! Подумай: который бы меня, фраера, допустил ко лиходейский кассе?! И бить ми тебя безграмотный хочется. Ты — сверху работе. Никто неграмотный виноват, что-нибудь возлюбленная такая…

Грек целое до этих пор сидел, повернув голову затылком для зэку, но в дальнейшем последних слов пренебрежительно глянул помощью плечо. Должно быть, на каждом с них шевельнулся неагрессивный заинтересованность побратим ко другу. Они сделано рассуждали насчёт себя уж на что равно из болезненным пристрастием, да неграмотный без участия веры. Заратиади спросил:

— Вернешь пистолет?

— Мне был предписан заключение быть любом исходе дела?

— Да, твоя милость был обречен…

Злость обжигающим жаром стукнула во голову. Зэк вскинул пистолет… Грек равным образом держи оный единожды сохранил себя на человеческом состоянии. Упоров облизал ссохшиеся губы, перестал взирать возьми мушку. Он поистине безграмотный хотел убивать. Потом симпатия сказал:

— Мертвому тебе неграмотный довольно стыдно… Почему Морабели клянусь во моей примазке ко тому золоту?

— Ворье, — Заратиади не без; облегчением вытянул ноги. — Среди их авторитетов очищать наши люди…

— Они безвыгодный могли сего знать, благодаря тому что аюшки? сего малограмотный было!

Грек улыбнулся открытой, да грустной улыбкой.

— Перестань возьми меня кричать. Это лишнее… Мы опять-таки почитай подельников. Надо обвалить шахту. Скажу: отнюдь не прошли…

— Скажешь — отказался. Наотрез! Я хочу выборонить свободу.

Грек почесал голову, осторожненько опустил правую руку нате печень.

— У меня было предчувствие… Было! Ты ми до этот поры на больнице невыгодный показался человеком, у которого вкушать капитал. Что симпатия — начальник…

— Полковник хотел поставить себя шикарную жизнь, тебе — распространение по части службе, ми — пулю на затылок!

— Довольно смешивать прошлое! Я что-нибудь придумаю по части пошевеливайтесь дела. Конечно, других векселей, опричь честного слова, у меня нет.

— Кто ложит изо воров? У меня также снедать честное слово…

— Такое неграмотный простят. Поимей совесть!

— Разве автор невыгодный согласно совести со тобой обошелся? Кто лежит, Борис?

— У вы на бригаде — Гнус…

— За Гнуса знаю. Кто ложит воров?

— Селигер… Но взять за мудя меня далеко не надо.

— Выгнил ты, Борис, вполне перед основания. Людей отведать перестал…

Сухо щелкнул предохранитель, бульдог плашмя шлепнулся меж повсюду расставленных ног грека, Заратиади уронил держи орудие острый взгляд, поднял его чуточку растерянным, когда-никогда вблизи со пистолетом упал кож на кожаных ножнах. Следом — ремень, капля в море пуговиц, отсыревшая меню их несостоявшегося побега…

— В расчете…

Зэк повернулся, трогай походкой независимого человека, забывшего начисто об пережитом на сыром стволе заброшенной шахты. Он безвыгодный хотел отдаться власти даже если страху, был освобожден ото всех забот по отношению себе.

Только хребет сохранила противную самостоятельность, брюхатая ожиданием выстрела…


На следующее утро Лысый собрал бригаду, ради сказать:

— Вот свежий бугор, ребята. Я его рекомендовал. Администрация одобрила.

Зэки сидели бери побуревших ото времени гнилых стояках, пуская за кругу толстые самокрутки. Никто пусть даже никак не глянул во его сторону.

— Слышь, Никандра, некто а — припадочный, — сказал Лука, рассматривая дыру на сапоге.

— Ты также культяпый, хотя получаешь нормальную пайку, а зачеты тебе идут, во вкусе двурукому, — осадил бывшего сапера бугор.

— Воры ем хитрить будут. Как хочешь, а ми дьявол — сомнительный.

— Ищи другую бригаду, Лука, от другим бригадиром, — посоветовал, массируя синячище в лбу Упоров.

— Что хочешь сказать?!

— Уже сказал: твоя милость у меня неграмотный работаешь!

— Слыхали?! — Лукаря развернулся из себя для зэкам, соскочил из бревна. — Не успел предварительно начальство дорваться, полномочия качает. Хрен пройдет!

— Ты бы тормоза включил, сука! — фиксатый продавец за кличке Столб отодвинул во сторону Луку да встал предварительно Упоровым. — Нам во погонах хозяев достаточно. Не так за должности ломом в области горбу получишь. По роже твоя милость поуже около схлопотал…

— Не необходимо паники, Митя. Без тебя моя персона также обойдусь.

Тяжелое образина Столба передернул лихорадочный тик, некто поискал глазами нестандартный инструмент. Упоров как и встал вместе с бревна, который деньги невыгодный повлияло нате Митину решительность: был налицо громила священно верил во свою внушительную перышки равным образом кровавую репутацию.

— Мне неграмотный нужны революционеры. Мне нужны пахари, которые нуждаются во досрочном освобождении. Пахать будем лишь только ради свободу.

Ответом был нерачительный харкотина подина айда равным образом соответствующее слово лица. В эдакий ситуации, Упоров знал согласно опыту, плетение словес звучат на правах оправдание…

Рядом не без; сапогом Мити, во верхнем бревне, волчьим клыком торчит намедни исправленный топор. Солнце лежит держи топорище ровным пояском на точно по мнению месту хвата.

И длань бывшего бандита расправилась; оттопырен немалый палец, фошка остальных прижались доброжелатель ко другу.

Упоров без задней мысли улыбнулся, расслабил плечи.

На часть Митя равно купился. Он убрал руку через топора, а секундой попозже законный расстояние угодил по мнению подбородку доверчивого бандита. Хрясь! И хрип силится вырваться на свободу изо сжавшегося горла, адамово яблоко туго ворочается перед кожей пойманным карасем.

— Со мной останутся только лишь те, кто такой хочет заразиться свободу до одной третьей.

Вадимка выдернул колун изо бревна, передал Ключику.

— Прибери, Андрюша, искушение. Я разговаривал вместе с начальником управления Западных лагерей полковником Дочкиным…

— Ты перегрелся, фраер! — хохотнул Семен Палкин. — Это был далеко не Дочкин, а Ника Сергеевич Хрущев. Кому дуру гонишь?!

— Давай, братва, дослухаем! Може, зачем умного скажет…

— Чо слушать?! Чо слушать?! — забазлал бабьим голосом калека казак.

— Фуфло нам задвигает, лично думает, наравне отмыться ради весь близкие побеги.

— Думаю, — вдруг согласился, глянув в красного с натуги казака, Упоров. Его прямое, такое скорое опознавание малость всех успокоило. — Отмыться думаю, обрести свободу думаю. Ну, хотя бы бы по мнению одной третьей. На хрена, ответь мне, Сеня, ваш покорнейший слуга бы впрягался на таковой воз? Чтобы через такого баклана…

Вадюша показал пальцем для пытающегося привстать Митю.

— …получить ломом в соответствии с башке? Надо во всем вкупе выискать полезный ради нас порядок жизни да приложить все старания запрокинуться изо этой беды по образу не грех раньше. Вспомни, Андрей, который у тебя был съем возьми промывке?

— Пятьдесят пятеро граммов. Меньше неграмотный давал.

— Почти двум нормы. А сие ленивое животное, — Упоров сызнова указал получи и распишись Митю, — снимало двадцать. В общем как видим полторы нормы. Это обеспечивает бригаде пересчетный процент два. Маловато. Начальник управления сказал: «Будет двум нормы — зачеты пойдут одиночный ко трем».

— Круто больно, Сергеич! Да да обмануть могут.

— Начнуть кроить — бросим пахать, равным образом все! Золото им нужно, а неграмотный нам из тобой. Мы вслед свободу сидеть будем.

— На нарезке шахт двум безвыгодный получатся, бугор!

В этом возгласе — а кричал Семен Палкин — еще было самую малость деловое да домашнее. Старый приказчик нутром почувствовал меняющуюся обстановку, решив бери что ни есть приключение никак не узнавать судьбу.

— Ну, что-нибудь твоя милость козла доишь, Сеня?! Только оттестировать совершенно потребно только уму равно по мнению совести, чтоб малограмотный кроить, а работать. Втащить администрацию на свой интерес.

— Упоров нашел движение, что натягивал в себя вожжи, — тут хорошее желтый дьявол во общественный проект обеспечит нам хорошее связь равно ларек.

— Половинить начнут!

— Кто?!

— Сам безграмотный знаешь, сколько ли?! Воры!

— Оставь сие мне. Следует вздумалось надо тем, по образу стимулировать администрацию, так чтобы кроме нас ей было трудней. Хозяин пообещал четверка бульдозера получай нижеуказанный год. Будем нарезать да мыть. Сами.

Они до оный поры пребывали на сомнении, хотя туточки схожий нате ласкового бульдога сынок австрийского коммуниста Федя Редлих хрипловатым басом обратился для Лысому:

— Пусть скажет Никандра, симпатия нам его сосватал. Будет ли хитрость от моряка?

Очнувшийся Митя шарил глазами на поисках топора. Никандра обошел его равно сел неподалёку вместе с Упоровым, хотя сверху урок Феди ответствовать безвыгодный стал.

— Живой, Столбик? — спросил одобрительно был налицо соколообразный Союза писателей Сидяков.

— Тебе какое дело?! — Митя был огорчен отсутствием топора. — Жаба писучая!

— Что вы, Дмитрий! Мне вам как подобает жалко, — вспыхнул Сидяков.

— Это точно, — подтвердил кривоватый флагман сообразно кличке Вазелин. — Он усем объявил, зачем примет тебя во писатели, коль твоя милость по прошествии такого тэрца ряд отнюдь не откинешь. Дал ответ — держи! Примай Столбика. Не так автор тя вследствие «Гудок» вслед искажение истины рабочей народ продернем!

Федя Редлих поймался вслед за навес кепки Вазелина равным образом надвинул ему держи глаза:

— Глохни! Никандра, с каких щей молчишь?

Бригадир вещь пробурчал себя лещадь шнобель неразборчиво, хотел подняться, же передумал да позже минутного размышления начал говорить:

— Я бы из ним работал. Причина первая: симпатия — индивидуальность слова. Вторая: никудышник у него вслед за пахаря далеко не проканает. А третье: возлюбленный безвыгодный достанет кроить после вашей спиной. В нем… необдуманно улыбаешься, Гнус, ответственность невыгодный отмерла.

— Минуточку, — встал присутствовавший босс профкома авиационного завода Дорошев. — Слушаю вас, товарищи, равным образом диву даюсь. Доверяете эмоциям стихийного лидера! Вы же, Упоров, как ми известно, малограмотный располагаете опытом руководящей работы. Дилетант. А беретесь руководить. Лично я…

— Тебя сие невыгодный касается, — преемственный возвышенность оценил взглядом вислозадого Дорошева. — Тобой помыкать далеко не берусь. И уже некоторых посмотрю во работе.

— То кушать равно как сие отнюдь не касается?

— Просто! Не возьму, равно баста! Был бы твоя милость любитель, пожалуй, взял. Но твоя милость — профессионал. Работу вместе с на дурика путаешь. Это судьба. Это навсегда. И закрой рот!

Петр Николаевич Дорошев морда отнюдь не закрыл. Он дернул резким движением полы пиджака, говорил, с грехом пополам приклацивая челюстями:

— Вы дискредитируете партийных выдвиженцев! За такое желательно ко стенке ставить! Ваша буржуазная рацея способен известна во компетентных инстанциях!

— Глохни, трумень! — Никандра толкнул Дорошева. — Сидишь после взятки, сука, а хипиш поднял, ли